К 150-летию Крымской войны

Наталья Ищенко

Крымская эпопея Роджера Фентона


То, что осталось за кадром...

26 июня 1855 года больной холерой и морально подавленный английский фотограф Роджер Фентон покидал Крым. То, что он 8 дней назад, 18 июня, увидел с Каткартова холма, положило конец крымской эпопее придворного фотографа королевской семьи. Неудачный штурм союзниками Малахова кургана и Большого Редана унес жизни многих его друзей. Это было настоящей войной, а не той блестящей лубочной картинкой, на которую он истратил 4 месяца своей жизни и 700 стеклянных пластин.


Как все начиналось
36-летний сын состоятельного члена Парламента к началу Крымской войны не был новичком в молодом искусстве фотографии. В начале 1840-х годов он получил художественное образование в Париже, и там же впервые познакомился с фотографией. Однако когда Роджер в 1844 году вернулся в Лондон, он все-таки стал изучать юриспруденцию, а затем практиковал в качестве адвоката в лондонском Сити. Но изобразительное искусство и фотография не отпускали его. Не отдавая предпочтения ни одному, ни другому, он выставлял свои «жанровые» картины на сентиментальные сюжеты в Королевской Академии и играл ключевую роль в основании Королевского фотографического общества. В течение нескольких лет до крымской экспедиции он служил официальным фотографом Британского музея, делая снимки музейных скульптур и египетских коллекций, а однажды судьба занесла его в Российскую империю: в 1852 году по просьбе архитектора Шарля Виньоля он делал фотографии его моста в Киеве.
Выбор момента для экспедиции Роджера Фентона в Крым был продиктован политической необходимостью. Он и два его ассистента прибыли в Балаклаву 5 марта 1855 года, почти сразу после того, как правительство Эбердина объявило о своей отставке. Почти четыре месяца этот состоятельный и обладающий большими связями в высшем свете джентльмен добросовестно выполнял возложенную на него «благородную» миссию: успокоить общественное мнение, взбудораженное репортажами из Крыма в «Таймс» военного корреспондента Вильяма Рассела об отвратительных условиях содержания британских войск и заявлениями о вопиющей некомпетентности правительства.
Эти репортажи донельзя раздражали королеву Викторию. Королева хотела гордиться своей армией: ее внешним видом, ее боевым духом, ее героическими буднями. Она хотела внушить это чувство своим подданным, многие из которых роптали по поводу ненужной Британии войны, нелепого союзничества с ненавистной Францией, страданий британских солдат и офицеров в крымских окопах. Она больше не могла положиться в этом деле на правительство, решила действовать сама и выбрала для этого человека, которого хорошо знала. Личный друг королевской семьи Роджер Фентон как нельзя лучше подходил для этой цели: уже несколько лет делал портреты членов королевской семьи.Молодость фотографии
Когда разразилась Крымская война 1853-1856 годов, искусство фотографии было еще очень молодым. Первые фотографии – дагерротипы - появились в 1839 году, и их сверхъестественное копирование образов и людей вызвало большой интерес в обществе. Правда, в 1840-х годах фотографы использовали бумажные негативы, которые давали расплывчатые изображения. В марте 1851 году развитию фотографии был дан толчок публикацией в «The Chemist» английского скульптора и калотиписта Фредерика Скотта Ачера о новом фотографическом процессе - мокроколлодионном методе.
Коллодийный негатив мог передавать мельчайшие детали и едва различимые тона и был гораздо более чувствительным, чем дагерротип и калотип. Время экспозиции было сокращено до нескольких секунд, что позволяло фотографам экспериментировать с менее статичными объектами и создавать более натуралистичные образы. Скотт Ачер не запатентовал свое открытие, что в большой степени способствовало популяризации и развитию фотографии, но его самого привело к финансовому краху.
Именно мокроколлодионный метод Ачера и использовали крымские фотографы Роджер Фентон и Джеймс Робертсон. Недавно открытое вещество коллодий (полученное путем растворения пироксилина в эфире и содержащее иодид калия) наливалось на тщательно вымытую стеклянную пластину. Когда эфир испарялся, оставляя липкую пленку, пластина погружалась в ванночку с нитратом серебра для светочувствительности. Затем еще влажная пластина закреплялась в рамке и подвергалась экспозиции в фотоаппарате; если она высыхала, то почти вся чувствительность терялась. Сразу после экспозиции пластина проявлялась, закреплялась и сушилась.
Новый метод имел много преимуществ. Но был один весьма существенный недостаток: стеклянную пластину нужно было подвергать экспозиции только во влажном состоянии. Для этого странствующий фотограф должен был возить с собой темную комнату и большое количество громоздкого оборудования. Да и сам процесс не был безопасным. Фотограф вдыхал едкие пары от химикатов, а если использовал открытый огонь в плотной эфирной атмосфере, то подвергал себя опасности взлететь на воздух вместе со своим фургоном.
К счастью, первые фотографы преодолели все технические, практические и финансовые трудности, с которыми столкнулась фотография 50-х годов XIX века. Благодаря их бесстрашию, мастерству и энтузиазму было сделано и сохранилось так много фотографий.

Не первый, но самый удачливый
Хотя Роджера Фентона и называют первым военным фотокорреспондентом, но эта честь принадлежит, скорее всего, румынскому художнику-любителю и фотографу Каролу де Шатмари из Бухареста, который еще в начале войны в Валахии фотографировал русских генералов, в том числе князя Горчакова, а когда турки заняли Бухарест, делал фотографии Омар Паши и турецких генералов. Шатмари снимал также поля сражений, ландшафты и укрепления. В апреле 1854 года его фургон был атакован турецкой артиллерией, которая заподозрила в нем русского шпиона. Альбом Шатмари, включавший около 200 фотографий, был показан на Всемирной выставке в Париже 1855 года и имел там большой успех. Однако в Англии эти фотографии не публиковались, не выставлялись и поэтому остались незамеченными.
В Крыму Фентон также не был первым фотографом. Судьбы его предшественников и их фотографий сложились несчастливо. Когда в конце марта 1854 года Англия и Франция объявили России войну, британское правительство сформировало небольшое фотографическое подразделение. Капитану Джону Хаккетту, заместителю помощника генерал-интенданта экспедиционных сил в Крыму, было дано указание найти подходящего фотографа. 29 мая он подписал контракт с гражданским лицом Ричардом Никлином, сотрудником коммерческой фотостудии «Дикинсон и Со.». Это был шестимесячный контракт (с возможностью продления) с жалованием шесть шиллингов в день плюс продовольственный паек и другие довольствия, а также бесплатный проезд до Турции. Сопровождать Никлина были назначены капрал Джон Пендеред и младший капрал Джон Хаммонд. Потренировавшись несколько дней в фотографии, 11 июня они вместе с Никлином и 16 ящиками фотографического оборудования погрузились в Варне на судно «Hecla».
Мы можем предположить, что Никлин, сопровождая армию, сделал несколько фотографий Варны, а затем и Балаклавы после ее оккупации британской армией 26 сентября 1854 года. К сожалению, эти уникальные снимки первых месяцев войны если и были сделаны, то не сохранились. Фотограф и его ассистенты были на борту судна «Rip Van Winkle», когда оно затонуло у Балаклавы вместе с 20 другими транспортами во время урагана 14 ноября 1854 года.
В Национальном музее армии в Лондоне находится любопытный документ. Это письмо заместителя военного министра Бенджамина Хауса в военный секретариат главнокомандующего английской армией в Крыму лорда Раглана, написанное 8 января 1855 года, то есть почти через два месяца после гибели Никлина. Заместитель министра, ничего не зная об этом, просит сообщить ему, как продвигается работа фотографа. Это не означает, что англичане не вели учет своих погибших и раненых. Вели и очень скрупулезно, о чем свидетельствуют документы. Но Ричард Никлин не был военным, а его военные помощники не были фотографами, поэтому сведения об их гибели поглотил административный хаос первых месяцев войны.
Смена Ричарду Никлину была послана в Крым только в начале весны 1855 года. Это были прапорщики Брендон и Доусон, которые получили месячный инструктаж у одного из ведущих лондонских фотографов-портретистов Дж. Майалла и сделали большое количество фотографий, на этот раз благополучно привезенных в Англию. Однако в мае 1869 года Военное министерство объявило, что эти фотографии, которые, как и фотографии Никлина, были сделаны с бумажных негативов, находятся в «плачевном состоянии». Из-за плохого ли хранения или из-за недостатка технической экспертизы, но эти снимки не сохранились.
Не сохранились и фотографии еще одного малоизвестного фотографа - капитана Эдварда Инглфилда. В письме к жене от 29 сентября 1855 года генерал-лейтенант Вильям Кодрингтон рассказывает, как Инглфилд попросил приглядеть за своим фотографическим оборудованием «артиллеристов одного из артиллерийских погребов на Редане», а когда вернулся через три дня, то увидел, что оно «разворовано, разбито, а его стекла и наброски пропали». Кодрингтон помогал Инглфилду выяснить, кто из солдат 46-го пехотного полка мог это сделать (объектив фотоаппарата позже был найден у купившего его корреспондента одной из газет). «Очень неприятно, - продолжает Кодрингтон, - обнаружить, что именно английские солдаты уничтожили ценную собственность Адмиралтейства и правительства и самый лучший аппарат, какой только могли сделать в Лондоне».


Широкие полномочия и малые возможности
Итак, Роджер Фентон с двумя ассистентами прибыл в Балаклаву в начале марта 1855 года, когда, казалось, период наихудших условий и самых кровавых битв миновал. Вокруг кипела работа. Даже злой критик Крымской войны Вильям Рассел стал к этому времени более оптимистичным: «Если война – великий разрушитель, то она и великий созидатель... Холмы усеяны чистыми деревянными бараками, квартиры просушены, ручьи преграждены и углублены, и все это было сделано за несколько дней». Фентон был поражен тем, что увидел, и в письме к жене писал: «Вижу удивительную активность железнодорожных рабочих; вот устанавливается стационарный мотор, чтобы втаскивать кирпичи на крутой холм, вот быстро вырастают бараки для табельщика и рабочих. Я нашел мистера Энжела, генерала-почтмейстера, который встретил меня очень тепло и пообещал предоставить мне жилье в недельный срок».
Состояние дорог очень интересовало фотографа – ведь он привез с собою 5 фотоаппаратов, 700 стеклянных пластин и все необходимое для выполнения фотографий – груз, по тяжести сравнимый с пушечным обозом. Все это объемистое оборудование находилось в переоборудованном фургоне торговца вином, который служил передвижной темной комнатой и одновременно домом на колесах, в котором фотограф жил, готовил себе еду и спал. Кроме того, Фентон стал очередной жертвой интендантского хаоса: три лошади, которых он приобрел как тягловых, по прибытии в Крым оказались верховыми и совершенно не годными для упряжи.
Жаркое сухое крымское лето добавило трудностей странствующему фотографу. Фентон сообщал, что одна из его гуттаперчевых воронок под лучами солнца «вся покрылась пузырями, как будто она лежала на горячей решетке камина». Ему потребовалось даже сделать слой коллодия более тонким, чем он обычно делался в Англии, чтобы равномерно распределить его по пластине перед просушкой. В результате возникла другая проблема - стекло очень часто высыхало еще до того, как вставлялось в фотоаппарат.
И все же покровительство королевы и рекомендательные письма принца Альберта, военного министра герцога Ньюкасла и главнокомандующего лорда Раглана, несомненно, облегчили труд Фентона в Крыму. Как правило, он останавливался на постой у английских и французских офицеров высшего командного состава и, в первую очередь, фотографировал именно их. Генерал Боске и полковник Колин Кэмпбелл принимали его, как почетного гостя.
Хотя экспозиционное время мокроколлодионной фотографии все еще было слишком длинным, чтобы сделать практически выполнимым изображение «живых» батальных сцен, Фентон имел достаточно возможностей фотографировать сцены смерти и разрушений, которых, как он свидетельствует в своих письмах, вокруг было предостаточно. Однако вместо этого он концентрирует свое внимание на лагерных сценах и статичных картинах, таких как «Полевая кухня 8-го гусарского полка» и веселая вечеринка французских и английских офицеров, названная по-французски «Сердечное взаимопонимание». Полковник Энтони Стерлинг в письме от 2 апреля 1855 года из лагеря в Балаклаве так объясняет избирательный подход Фентона: «Был там также один фотограф, который сделал несколько фотографий лагеря и внезапно убежал: я едва ли могу объяснить, что привело его в затруднение. Наверное, это то, что называется благопристойностью, так как естественные потребности человека-животного, существующего здесь во враждебной среде, внесли в его снимки такие специфические и странные детали, что он решил отказаться от смелого предприятия ознакомить британскую общественность с голой правдой».
Эта фентоновская само-цензура была вполне художественно и коммерчески мотивирована. С одной стороны, эстетические установки викторианской эпохи не разрешали фотографам остановить свой взгляд на натуралистическом изображении телесной жизни и смерти, а королева, заказавшая фотографический репортаж, не хотела видеть войну в «ликах смерти». С другой стороны, финансовым спонсором фотографа было манчестерское издательство «Томас Агню и сыновья», которое рассчитывало на коммерческий успех «крымских альбомов» и требовало от него экзотических видов и живописных «типов», востребованных на викторианском коммерческом рынке. Поэтому Фентон запечатлел для публики жен британских офицеров, приехавших на «пикник» в Крым со своими мужьями, маркитанток, торгующих съестными припасами и напитками в походах, офицеров, мирно сидящих рядом с русскими детьми. Привлекла его внимание и специальная одежда, изобретенная для преодоления превратностей русского климата, которая прибыла в Крым только к концу марта 1855 года и была уже практически не нужна. С большим трудом Фентон уговорил капитана Брауна из 4-го полка легких драгунов и его слугу позировать перед фотоаппаратом в овечьих тулупах, что они сделали крайне неохотно, обливаясь потом.
Фентон сделал также огромное количество портретов. Конечно, в первую очередь он стремился фотографировать высший офицерский состав и «экзотически» одетых и экипированных солдат иностранных соединений. Но как только он прибыл в Балаклаву, не стало отбою от рядовых солдат, желающих послать свои фотографии домой. Для Фентона эти фотографии стали оригинальной формой бартера, так как в обмен на них солдаты помогали перевозить его фургон из одного места в другое.
Обилие гражданских лиц, многие из которых были английскими (и даже американскими) туристами, очень раздражало французских союзников. После их многочисленных жалоб, английским родственникам, друзьям и просто любопытным было запрещено слоняться по окопам. Но Фентон имел особые привилегии: «На батарее я устроился очень удобно, так как меня защищала стена. Единственно, что меня беспокоило, так это тошнотворное ощущение от глухого звука снарядов, ударяющих в землю сзади меня. Они также падали на верхнюю часть вала и свистели над головой. У меня был пропуск в окопы, поэтому меня не выпроваживали и не брали под арест».
Можно только представить, какими бы ценными снимками обогатил Фентон историю, если бы воспользовался своими поистине неограниченными полномочиями в полном объеме. Но мы должны быть благодарны ему и за словесные описания некоторых событий, которые он, как истинный художник, сделал в своих письмах яркими и красноречивыми. Правда, он неоднократно просил свою семью и издателя держать эти письма в секрете, так как такая правда с точки зрения викторианской морали была свидетельством дурного вкуса.

Не воюйте с историей!
22 мая 1855 года Фентон, даже не взяв с собой свое громоздкое фотографическое оборудование, отправился в Керчь на борту парохода «Bahiana». Это была вторая экспедиция в Керчь, предпринятая союзными войсками. Путешествие сначала обещало быть приятным. Фентон был поражен красотой побережья после «голой красной бесплодной земли лагеря перед Севастополем»: «Какой вид! Утром я увидел прекрасный берег, покрытый высокой жесткой травой и полевыми цветами, с двумя или тремя рыбацкими лодками со своими сетями, парой каменных домов с соломенными крышами и низкой песчаной равниной, простирающейся до гребня горы – все это составляло законченную картину. Сейчас берег завален разнообразным военным имуществом, лошади с брызгами плывут по воде к берегу, люди, одетые во все мыслимые и не мыслимые одежды, расхаживают по берегу, ругаясь, матерясь, крича и смеясь – особенно последнее. Слуги охраняют навьюченных лошадей своих хозяев. Моя сумка и кровать были выброшены на берег; я сел на них и начал подсчитывать свои шансы двигаться дальше».
В Керчи произошло нечто неожиданное. Фентон, который, как мы помним, был послан в Крым, чтобы нейтрализовать негативные репортажи Вильяма Рассела, так же, как и корреспондент «Таймс», был удручен картиной разграбления Керчи представителями «цивилизованных» наций. Вильям Рассел после первой неудавшейся экспедиции в Керчь сказал следующее: «Говорят, что Керчь – то самое место, где Цезарь написал свою знаменитое лаконичное донесение – «Veni! Vidi! Vici!». Мы тоже можем сказать, что мы пришли и увидели, но мы не смогли окончить предложение». Предложение было окончено во время второй экспедиции, но таким варварским способом, какой Вильям Рассел не мог себе и представить.
Фентон явно щадит своих соотечественников и свидетельствует: «Везде, где мы только могли видеть, пространство было покрыто солдатами, турецкими и французскими, преимущественно последними, поглощенными грабежом. Мы видели французов, бросившихся через плантации к домам и выходящих из них, нагруженными домашней птицей, гусями, зеркалами, стульями, женскими платьями и всем нужным и ненужным, что они могли унести в руках. Как только они добрались до содержимого винных бочек, они стали более жестокими и разряжали свои ружья направо и налево в домашнюю птицу, поросят и птиц... Армия остановилась на высотах, за которыми, как говорили, находился город Еникале. Но увидеть ничего было нельзя, кроме нескольких татарских домов, чьи обитатели вынуждены были спокойно наблюдать, как солдаты – французские, турецкие и английские – заходили и брали все, что хотели».
Честь победы была опозорена необузданным мародерством. Рассел был буквально оскорблен безответственным уничтожением уникальной коллекции керченского музея. 28 мая в донесении из Керчи он пишет: «Вы приближаетесь к зданию и видите, что двери распахнуты настежь, а древнегреческие мраморные статуи, которые стояли у наружной стены, перевернуты. На белой поверхности двери какой-то возмущенный француз или русский написал карандашом очень своевременное наставление: «Зайдя в храм, где лежат реликвии ушедших веков, я нашел следы набега вандалов. Увы! Французы и англичане, воюйте для потомков, но не воюйте с историей. Если вы стремитесь стать цивилизованными нациями, не ведите войну как варвары!». В то самое время, как лорд Элджин активно продвигал идею британского опекунства над классическими древностями в Британском музее, его соотечественники в Керчи, древней столице Боспорского царства, вели себя как вандалы. Рассел продолжает: «Пол музея покрыт на несколько дюймов слоем из осколков разбитых ваз, урн, скульптур, бесценным прахом их содержимого, обуглившимися кусочками дерева и кости, смешанными со свежими обломками полок, столов и ящиков, в которых они хранились. Ничто из того, что могло быть разбито или сожжено, не избежало кувалды или огня».
После войны, когда ученые-классики выразили свой протест, им сообщили, что жена британского консула во время своего пребывания в Керчи купила у местных торговцев ряд греческих ювелирных изделий, монет и архитектурных фрагментов. Когда была объявлена война, она отправила свою коллекцию в Лондон в дар Британскому музею. Слабое утешение!
Последняя капля...
Ночью 7 июня 1855 года Роджер Фентон пил кларет со своими друзьями из 88-го полка в палатке капитана Корбетта, когда армия получила приказ к 4 часам выступить на штурм окопов перед Большим Реданом. «Было уже почти 4 часа и не было времени на обед, поэтому они похватали со стола то, что успели. Я заставил Эдмунда съесть хоть что-то и сделал все возможное, чтобы и другие имели силы преодолеть усталость. Корбетт сказал мне, когда мы остались одни: «Роджер, мой мальчик, мы сегодня не смогли позавтракать вместе, но если все окончится хорошо, Эдмунд и я завтра к шести приведем себя в порядок, и ты сделаешь наши снимки». Он заказал для меня обед, но я был слишком обеспокоен, чтобы ждать его. Я съел кусок омлета, который был уже готов, и собрался немного проводить их».
Роджер Фентон так никогда и не сфотографировал Корбетта. Из тех, с кем он выпивал минувшей ночью, трое были убиты, в том числе и Корбетт, которому пуля попала в голову, когда он выводил резерв. Эдмунд Мэйнард и его друг были смертельно ранены.
Англичане не взяли Редан 7 июня, в то время как французы заняли Камчатский люнет. Они не взяли Редан и 18 июня, день первого генерального штурма Севастополя, правда и французам не удалось в тот день взять Малахов курган. 8 сентября, день оставления русскими войсками Южной стороны, также не принес победы англичанам, тогда как французы наконец-то захватили Малахов курган.
Англичане смогли попасть на 3-й бастион только после того, как русские защитники оставили его. Но Роджера Фентона к этому времени уже не было в Крыму. Его место занял человек, для которого фотография была в первую очередь выгодным бизнесом.


Под отличным от Фентона углом...
Фотографы давно научились использовать людское тщеславие в своих целях. Джеймс Робертсон, известный и успешный художник и фотограф-любитель, в середине июня 1855 года сменил Роджера Фентона на его посту. Есть свидетельство, что прежде чем уехать из Крыма, Фентон встретился с ним. Можно только гадать, какие чувства испытывал так и не попавший в Севастополь придворный фотограф, предчувствуя, что честь сохранить для истории впечатляющие виды русских батарей выпадет его более удачливому коллеге.
8 сентября 1855 года уже после падения Севастополя лейтенант-полковник Колин Кэмпбелл в письме к художнику Л. Дикенсону писал: «После Фентона был у нас человек по имени Робертсон, который имел предприятие в Константинополе и сделал большое количество снимков, превосходящих, как я считаю, Фентона. Примерно месяц назад он поехал в Константинополь, чтобы напечатать их и обещал мне их за 5 фунтов, но больше я о них ничего не слышал. Ему очень повезло, что он смог сфотографировать внутреннюю часть Малахова, Редана и других мест почти сразу после их захвата».
Целый год Робертсон оставался в Крыму. Имея свою фотостудию в Константинополе, он регулярно наведывался туда и исполнял заказы своих клиентов. Выполнял он также и заказы родственников, фотографируя могилы их сыновей в Крыму.
Первые «крымские» фотографии Робертсона были сделаны еще на турецкой земле - в Скутари, в апреле-мае 1854 года. Он фотографировал британские войска, ожидающие приказа отплыть в Варну. Вскоре гравюры, сделанные на основе этих снимков, были опубликованы в «Illustrated London News». Начиная с сентября 1855 года, после того, как русские войска покинули Севастополь, Робертсон фотографирует главным образом крымские пейзажи и панорамы Севастополя, лагеря, укрепления, окопы, и кладбища. Робертсону принадлежат впечатляющие виды русских батарей, оставленных защитниками.
В течение весны и лета 1856 года Робертсон работал над пополнением своей «крымской» коллекции, намереваясь выгодно продать в сувенирные альбомы фотографии фортов на северном берегу Севастопольской бухты, виды известных мест, таких как поля Балаклавского, Инкерманского и Чернореченского сражений, «Дом лорда Раглана» и «Башня мисс Найтингейл». В этот беспокойный период он также продолжал развивать другие направления своего бизнеса, добавляя к своему портфолио виды Константинополя и даже предприняв фотографическую экспедицию на Мальту.
Когда Робертсон последний раз покинул Крым в июне 1856 года, его зять и будущий компаньон Фелис Беато был послан вместо него продолжать делать сувенирные фотографии, и вполне вероятно, что именно он был автором некоторых «крымских» снимков, приписываемых Робертсону.На суд публики
Соотечественники восторженно встретили Роджера Фентона по возвращении на родину. Еще из Крыма он послал своему издателю 60 фотографий, которые были им проданы в «Illustrated London News» и растиражированы, что подогрело интерес публики к этому проекту. Манчестерское издание Вильяма Агню в дорогом кожаном переплете, названное «полным собранием» (хотя содержало только 160 из 337 фотографий) распространялось по подписке, подписчики боролись за право обладания этим уникальным материалом. Принятый самой королевой Викторией, Фентон затем отбыл ко двору Наполеона III, которому подал идею отправить в Крым и французских фотографов.
Фотографии Робертсона также были опубликованы несколькими издательствами. И, конечно, оба фотографа получили право выставить свои работы. В октябре 1855 года Роджер Фентон показал 312 из своих 360 фотографий в галерее Акварельного общества на Pall Mall, а 58 из 60 снимков Робертсона были показаны в феврале 1856 года в студии на Regent Street, принадлежащей известному дагерротиписту Килбурну. В течение 1856 года фотографии широко демонстрировались, иногда – совместно, иногда – раздельно. Но после окончания Крымской войны интерес к ним публики быстро угас. Оттиски реализовывались медленно, и уже в декабре 1856 года Фентон и Робертсон вынуждены были провести совместный аукцион, чтобы продать оставшийся запас.Победа и поражение Роджера Фентона
Викторианская аудитория Роджера Фентона никогда прежде не видела военных фотографий и была поражена их реализмом. «Athenaeum» писал о выставке: «Эти точные снимки - реальное свидетельство, и они - непревзойденные по цвету. Когда люди зарисовывают сцену, то может быть ошибка, - но когда сцена сама себя рисует, ошибки быть не может».
Викторианские зрители почитали фотографию как документально точную, так как человеческое вмешательство в создание образа было менее очевидным, чем в любом другом виде искусства. Но... Фентон был в Крыму летом, а мы видим людей, одетых в меховые тулупы. Фентон не был военным и был англичанином, а на одной из фотографий зрители увидели его в одежде зуава. Да и русские мальчишки рядом с британскими офицерами – чем не политическая уступка своему могущественному покровителю.
Не документально точную, а викторианскую «жанровую» фотографию создал Фентон в Крыму. Эти «сувениры экзотического мира» стали своеобразными трофеями тех, кого не интересовала и даже пугала реальная военная действительность. Впервые они получили возможность в буквальном смысле «положить в карман» историю.
Но фотограф заплатил за свою политическую уступку. Современные зрители не могут смотреть на эти снимки свежим взглядом XIX века. Критики пересматривают значимость фотографий Роджера Фентона. Георг Левински считает его снимки «безобидными, мягкими, салонными картинками» и заявляет, что «более сознательный человек, помнящий о своем долге протоколиста-фотографа, сработал бы лучше, чем Фентон». Дженнифер Грин-Льюис обвиняет фотографа в том, что «снимки, все без исключения, изображают физическое благополучие и порядок, что затмевает страдания и разрушения этой (и любой) войны».
Каждая фотография – это определенный код, шифр, который должен знать ее зритель. Викторианский зритель 1855 года знал код фентоновских фотографий, и поэтому фотографии «говорили» с ним. За 150 лет, прошедших со времени Крымской войны 1853-1856 годов, код этот в значительной степени был утрачен. Разгадать его теперь зрителю, не знакомому с реалиями викторианской эпохи, достаточно трудно.
Вскоре после Крымской войны Роджер Фентон вернулся к юридической практике...


г. Симферополь

Каталог книг

Анонсы новых книг

“Словарь достопамятных людей русской земли”

Дмитрий Николаевич Бантыш­Каменский (1788—1850)— крупный русский историк и археограф. Его перу принадлежат многочисленные исторически…

“Московский сборник (1901)”

Константин Петрович Победоносцев (1827—1907) выдающийся государственный и общественный деятель России оставил после себя богатое литературн…

все книги