Дмитриев Владимир Александрович
главный научный сотрудник Российского этнографического музея

Иоганн-Готлиб (Иван Иванович) Георги оставил значительный след в российской науке. Память о нем всегда будет больше той оценки, которую дают потомки деятельности ученых прошлого. Так бывает всегда, когда в работе одного человека воплощается результат исторической эпохи или, по крайней мере, важного исторического периода. Для России таким периодом был восемнадцатый век, век победоносного вхождения России в мир европейских государств, в цивилизацию прогресса, век становления российской науки, много давшей человечеству. XVIII в. не случайно оценивается как век европейского Просвещения. Для деятельной части общества приобщение к знанию считалось частью норм общественного поведения. Для правителей покровительство познанию было частью политики. Для ученых служение науке означало широту знаний и самоотверженность. Общественное мнение поощряло проведение научных экспериментов и преклонялось перед учеными и путешественниками, приносившими из дальних странствий известия о доселе неизвестных народах и их удивительных обычаях. В этом плане Россия уподоблялась всему миру, ее пределы были еще не познаны, ее народы различны и многообразны, научные экспедиции к берегам Белого или Каспийского морей (не говоря уже о путешествиях в Сибирь и к границам Китая) приносили такие же большие открытия, как и плавания европейцев к берегам Африки и Америки. Необходимо подчеркнуть в данном случае одно исключительно значимое обстоятельство: странствия ученых, изучавших быт и обычаи народов Поволжья, Зауралья, Камчатки, Алтая и других мест, не были частью и предпосылкой колониальной политики, отличавшей народы дальних стран от европейцев. В России экспедиции направлялись к народам, жившим в Российском государстве и ставшим российскими и с точки зрения властей, и по мнению соседних народов, в том числе и русских людей.
Иоганн-Готлиб Георги родился в маленьком городке Ваххольцхаген в немецкой провинции Померания в 1729 или в 1738 (по некоторым данным — в 1742) году, в семье протестантского священника. Университет окончил в шведском городе Упсала, что было залогом хорошего образования, и был удостоен степени доктора медицины. Его учителем был сам создатель биологической систематики Карл Линней.
По возвращении на родину Георги работал фармацевтом.
Первый опыт этнографического исследования он получил во время поездок по Швеции, побывав в местах расселения саамов (лопарей). Подобные поездки считались естественными для человека, собиравшегося посвятить себя науке (и не обязательно гуманитарной).
В 1768 г. Георги предложил свои услуги Петербургской Академии наук и был приглашен в Россию для участия в обширной экспедиции. В этом нет ничего удивительного — для образованного и деятельного человека было вполне естественно (а учитывая политический вес России в прибалтийских провинциях Германии — еще и проще) направиться на службу в Петербург, а не в Париж или Вену. Надо также учитывать специфику Петербургской академии, наследником которой выступает современная Российская академия наук. Академия была основана волей императора Петра I, ведшего с середины 1710 гг. переговоры о приглашении в Россию светил европейской науки (в т. ч. Г. Лейбница и Х. Вольфа); в ее организации на начальном этапе принимал участие библиотекарь Императора И. Шумахер. Первым президентом был лейб-медик Петра I и Екатерины I Блюментрост, в 1734—1740 гг. президентом был барон И. Корф. В 1745 г. появились первые русские по происхождению академики М. В. Ломоносов и В. Я. Тредиаковский. С 1746 по 1798 гг. Академию возглавлял граф К. Разумовский, реальную власть в ней имели директора А. В. Орлов (1766—1774), С. Домашнев (1775—1783), Е. Дашкова (1783—1796). Уже в первые годы существования Петербургской академии в ее составе была создана Кунсткамера, ставшая в последствие родоначальником ряда академических музеев, в ее собрание поступали различные коллекции, в т.ч. и этнографические. Петербургская академия наук была учреждением европейского уровня и европейского масштаба, и этот уровень поддерживался не только в первое столетие ее существования, но и позднее, в девятнадцатом веке, привлечением европейских ученых.
Георги, начиная с 1770 г., в течение четырех лет участвовал в работе отряда профессора И.-П. Фалька, к которому был прикомандирован первоначально в качестве помощника; затем работал в отряде начальника экспедиции академика П.-С. Палласа и проводил самостоятельные исследования. П.-С. Паллас в одном из своих рапортов в Академию наук писал: «Этот славный человек... заслуживает самой высокой похвалы, и если бы я всем сердцем не желал, чтобы он состоял при бедняге Фальке, то я был бы не прочь и сам иметь такого компаньона».
В экспедиции Георги объехал Поволжье, южное и среднее Приуралье, западную Сибирь, Алтай, Забайкалье, проводил съемку озера Байкал, детально описав его природные особенности, первым высказал идею о тектоническом происхождении озера; его называют открывателем знаменитого байкальского омуля. В 1774 г. он вернулся в Петербург, где за успешную работу был награжден золотой медалью и денежной премией. В Академию поступили собранные ученым естественнонаучные и этнографические коллекции, а также выполненные им рисунки. Результаты экспедиции были опубликованы в 1775 г. Все последующее время Георги работал в Петербургской Академии наук, обрабатывая материалы умершего во время путешествия Фалька, приводил в порядок материалы минералогического кабинета. В 1776 г. И. И. Георги назначен адъюнктом по химии, в 1781 г. — заведующим академической химической лабораторией, в 1783 г. — академиком по кафедре химии. Он занимался медицинской практикой и, по отзывам современников, считался одним из лучших врачей Санкт-Петербурга. В 1799 г. Георги был произведен в чин коллежского советника.
И.-Г. Георги было написано большое количество научных работ по химии: «О свойстве каменной бумаги», «Опыты над картофельным мылом», «О минеральной самородной щелочности...» и др. Как исследователь г. Санкт-Петербурга он известен книгой «Описание Российско-Императорского столичного города Санкт-Петербурга и достопримечательностей в окрестностях оного с планом».
Умер Георги 26 октября 1802 г. в Петербурге. Многим нашим современникам, далеким от науки, его имя неизвестно, но часто упоминается потому, что в его честь назван цветок георгин.
В научном мире, напротив, Иоганн-Готлиб Георги хорошо известен, он был весьма знаменит в последнюю четверть XVIII в. благодаря тому труду, который сейчас представляется читателю. Его название — «Описание всех обитающих в Российском государстве народов, также их житейских обрядов, обыкновений, одежд, жилища, украшений, забав, вероисповеданий и других достопамятностей». К написанию этого произведения Георги приступил уже в год своего возвращения в Петербург из экспедиционной поездки.
Сознание ученого в это время был переполнено сведениями о различных народах, которые он получил из собственных наблюдений во время путешествия. «Я сам во время прежней поездки по Швеции (еще до приезда в Россию) посетил лопарей, а во время академических путешествий по России и Сибири побывал более или менее продолжительное время у следующих народов, производя у них наблюдения: у финнов, черемисов, чувашей, вогулов, остяков, пермяков, башкир, мещеряков, барабинцев, киргизов, различных татар, телеутов, монголов, тунгусов, бурят и калмыков, а также в наших бухарских, нагайских, армянских, индийских и других колониях».
Непосредственным поводом для работы над «Описанием...» послужило известие о том, что петербургский гравер К. Рот готовит к изданию ряд литографий, выполненных с этнографической достоверностью в альбоме «Открываемая Россия, или собрание одежд всех народов, в Российской империи обитаемых» (Георги называет его «Изображения различных одежд русских наций») и объединенных в тетрадях по 5 листов. Было опубликовано в 1774 г. 96 таких тетрадей. Данный замысел вызвал положительный общественный резонанс, причем выяснилось, что многим хотелось бы не только рассматривать изображения, но и получить какие-либо сведения о представленных на них народах. Как понял Георги, «для многих любителей потребовались краткие исторические сведения об этих, частью мало известных, народах». В результате ученый взялся за составление описаний, формально являвшихся расширенными подписями к рисункам альбома, а фактически он принялся за написание текстов первой в России энциклопедии сведений о российских народах и их культуре, к тому же богато иллюстрированной. Издание «Описания...» было взято на себя крупным петербургским книготорговцем К. Мюллером.
Кто являлся «любителем», заинтересованным в рисунках и исторических описаний, конкретно не известно, хотя его социальная характеристика может быть воссоздана, исходя из имеющихся знаний о составе жителей Петербурга в середине—второй половине XVIII в.
Петербург этого времени — это, в первую очередь, развивающаяся столица Империи, ее главный государственный нерв, представленный блистательным двором Екатерины II (а этнографическая наука входила в сферу интересов Императрицы), офицерами гвардейских полков, чиновниками, духовенством. В Петербурге концентрируется наиболее мобильное дворянство, из части которого выделяется интеллектуальная прослойка, неизбежная в столице, живущей по канонам передового европейского города. В Петербурге имеются Вольное Экономическое Общество, своего рода научный и просветительный центр страны, открыты Кунсткамера (1714 г.), художественная галерея при Академии художеств (1758—1765 гг.), основан Эрмитаж (1764 г.), существуют военные и учебные музеи. Дорогое, но способствующее познанию России издание могло заинтересовать и купечество. Не будем забывать, что в середине XVIII в. до 15% населения Санкт-Петербурга составляли иностранцы, среди которых весьма много было, говоря современным языком, специалистов, т. е. людей с широкими интересами и достаточными доходами. Что же касается простого народа, то сама книга была ему не по карману. Однако, известно о практике выставления рисунков, в т. ч. и тех, к которым писал тексты Георги, в окнах книжных лавок. Перед ними нередко собирались целые людские толпы.
И все же, есть основания полагать, что первыми проявили интерес к «Описанию...» те, кто считали себя находившимися в служении Российскому Государству. Сам Георги явственно осознавал и в начале предисловия к книге писал, что в образованном русском обществе ощущалась уже потребность не только знать кое-что об отдельных народах, но и иметь более или менее полную картину национального состава Русского государства, особенностей быта всех его народов.
Подобная потребность, удовлетворить которую призван был труд Георги, возникла в результате осознания русским обществом грандиозности пути, пройденного государством и его наукой в XVIII в. Ко второй половине столетия российское народоведение, возникшее в результате петровских реформ, имело не менее впечатляющие результаты, чем европейская наука. К 1770-м гг. в мировой науке были получены многочисленные сведение об индейцах Северной и Южной Америки, ряде народов Африки. Дальними морскими экспедициями открыты острова Океании, заново открыта Австралия, состоялись знаменитые плавания Бугенвиля, Кука, Лаперуза. Были подготовлены сводные труды Дюгальда о Китае, Анкетиль-Дюпперона об Индии, Нибура о Переднем Востоке, английскими и французскими учеными были написаны первые труды, содержащие методологию сравнительно-сопоставительного подхода к изучению народных культур. Философы-просветители, используя этнографические знания, выступили со своими концепциями общественно-исторического развития.
Территория Российской империи была также исследована во многих ее частях и уголках. Процесс накопления этнографических знаний в России шел тем же путем, что и в европейских странах, через описание неизвестных науке народов учеными, имевшими европейское университетское образование. И в западноевропейской науке, и в российской были вероятны случаи непонимания сути обычаев и народных верований. Но необходимо отметить, что, если в западной науке большой массив первичных знаний поступал от путешественников, мореплавателей, купцов, миссионеров, российская наука XVIII в. вся изначально строилась на научной, академической основе, на принципах рационализма, на приемах описательного анализа, предписывавших беспристрастно фиксировать увиденное. Еще одной особенностью российской науки был ее академический характер, поддерживаемый государством.
В числе первых мероприятий, направленных на познание дальних российских земель, было семилетнее (1720—1727) путешествие Д. Мессершмидта в Сибирь, предпринятое по прямому поручению Петра I. В 1719 г. состоялась экспедиция Евреинова и Лужина к берегам северо-восточной Азии, в 1725—1728 гг. — 1-ая Камчатская экспедиция Беринга. Большим событием была т. н. «Великая Северная экспедиция» (2-ая Камчатская) 1733—1743 гг. Ее «сухопутный отряд», включавший Г.-Ф. Миллера, И.-Г. Гмелина, Я. Линденау, С. Крашенинникова, Г. В. Штеллера, И. Фишера и др., работавших совместно и порознь, обследовал практически всю территорию Сибири, следуя в т. ч. инструкции «наблюдать, где будут пределы каждого народа...»
«Камчатский отряд», где работали Степан Крашенинников и Г. В. Штеллер (1737—1741), провел глубочайшее комплексное этнографическое исследование края. С. Крашенинникову принадлежат слова, ставшие лозунгом российского народоведения: «Знать свое отечество во всех его пределах, знать изобилие и недостатки каждого места, знать промыслы граждан и подвластных народов, знать обычаи их, веру, содержание и в чем состоит богатство их, также места, в каких они живут, с кем пограничны, что у них произростит земля и воды и какими местами к ним путь лежит...» Изучалась не только Сибирь; с 1730 гг. действовала на южных рубежах т.н. Оренбургская комиссия, где главными фигурами были В. Татищев, И. Кириллов, П. Рычков и И. Лепехин.
И.-Г. Георги был приглашен для работы в т.н. «физической экспедиции» (1768—1774 гг.). В ее составе было 5 отрядов (3 Оренбургские экспедиции и 2 Астраханские) под руководством П. Палласа, Н. П. Рычкова, С. Гмелина, И. Гильденштедта и И. Фалька (которого позднее сменил сам И.-Г. Георги), охвативших в исследовании территорию от Закавказья до Белого моря и от Москвы до Забайкальских степей.
Попутно с полевыми исследованиями шло формирование отечественной теоретической мысли относительно целей и приемов накопления этнографических знаний и принципов классификации и описания народов и их культур. Российский ученый и видный государственный деятель Василий Никитич Татищев (1686—1750) формулировал задачи изучения населения России как части административной деятельности, разработал анкету для сбора историко-географических сведений через местную администрацию, сам собирал и использовал этнографические сведения в научных трудах, в т. ч. и в работе всей своей жизни, «Истории российской». Он также выступил сторонником изучения происхождения народов по сравнению их языков, предложил классифицировать современные народы по историко-лингвистическому принципу, разделив народы России на «славянские», «сарматские» (главным образом финноязычные), «татарские» и «странноязычные» ( т. е. не входившие в первые три группы). Лингвистический принцип группировки народов со времен В. Татищева прижился в российской науке. Вопросами языковой классификации занимался и Михаил Васильевич Ломоносов (1711—1765 гг.), его роль также была значительной в формировании особого направления науки — этнографии русского народа. Важность исследования славянских народов найдет свое отражение в полевой работе несколько позднее, но то, что первая половина «века Просвещения» в России прошла под знаком изучения неславянских этносов, а интерес к познанию культуры государствообразующего этноса пришел позднее с общим накоплением этнографических знаний, скажется на истории самого «Описания...»
Труд, подготовленный Георги, использовал и обобщал данные, полученные многими исследователями. В мировой практике того времени использование результатов наблюдений других ученых не являлось чем-то предосудительным. Представления о плагиате и механизм отсылки к работам предшественников появятся позднее. Георги в этом плане педантичен и имеет обыкновение указывать источник используемой информации: «Сведениями о вотяках, вогулах, частью о бухарцах, киргизах и черемисах я обязан главным образом погибшему ученому профессору Фальку»,— пишет Георги. «В сомнительных случаях я обращался с вопросами к соответствующим ученым, особенно к г. статскому советнику Миллеру в Москве и некоторым из здешних академиков, которые совершали путешествия по государству». Георги называет фамилии ученых, трудами которых он пользовался: Миллера, старшего и младшего Гмелиных, Крашенинникова, Штеллера, Фишера, Рычкова, Лепехина, Палласа и других участников экспедиций Петербургской академии наук. «Описание...» представляется как закономерный итог научной деятельности большой плеяды ученых, исследовавших народы России, с одной стороны, с другой — это исторический памятник особого жанра, систематизированный свод сведений, в отличие от публикаций результатов путешествий и экспедиций предназначенный не для узкопрофессиональной научной среды, а для образованного, патриотически мыслящего российского общества. В последнем отношении «Описание...» выступает очень ранним предвестником научных и публицистических трудов российской национальной мысли следующих столетий.
Для своего времени труд И.-Г. Георги был уникален. По мнению крупного советского этнографа и историка науки С. А. Токарева, сопоставимая по значимости работа К. Черига «Этнография Австрийской монархии» вышла в свет почти через сто лет после «Описания...», в 1851 г.
«Описание всех обитающих в Российском государстве народов, также их житейских обрядов, обыкновений, одежд, жилища, украшений, забав, вероисповеданий и других достопамятностей» вышло в двух отечественных изданиях. Первое состоялось в 1776—1780 гг. Произведение публиковалось на немецком языке и состояло из четырех частей. Екатерина II, которой очень понравилось это сочинение, велела напечатать его «за счет кабинета, но в пользу автора» и подарила И. И. Георги золотую табакерку.
На русский и французский язык переводились первые три части; последняя, в которой было дано описание русских, осталась в немецкой редакции, предназначенной в основном для европейского читателя. Издание сопровождали 74 рисунка, представлявшие иногда условное, иногда точное изображение народного костюма. После смерти основного их исполнителя К. Рота оставшуюся часть гравюр выполнил Шлеппер. Их источник имел под собой реальную основу, гравюры делались частью с рисунков и фигур в кунсткамере при Императорской академии наук, а частью с «живых подлинников». Так материал, подвигнувший Георги на его работу, был еще раз сверен с первоисточником.
В научных кругах первое издание Георги рассматривается как основное, как оригинальный авторский труд.
В 1799 вышло второе издание «Описания...» Его первое отличие состоит в том, что на русском языке публикуются все четыре части, о которых издатель сообщает, что «он их с немецкого исправил и почти вновь сочинил», что, как полагают ученые, сличавшие тексты двух изданий, верно в очень незначительной степени, и речь идет просто о новом переводе на русский язык. Второе различие заключается во введении в четвертую часть книги большой по объему главы «о владычествующих россианах», содержащей сведения о русских, включая описание казаков. Георги, похоже, в данном случае получил соавтора, не столь знакомого с опытом непосредственных полевых наблюдений и реальной народной культурой. Исследованиями С. А. Токарева было установлено имя этого соавтора. По данным библиографических указателей и литературной периодики было прослежено авторство вставки со стороны литератора М. Антоновского (1759—1816), члена «Общества друзей словесных наук», издателя журнала «Беседующий гражданин». Данный журнал имел довольно противоречивую репутацию, что, наверно, определялось и личностью издателя, человека, «легкого в мыслях и поступках», близкого А. Радищеву и Н. Новикову, но преданного при этом монархической идее.
Часть, написанная М. Антоновским, имеет другой научный вес по сравнению с основным текстом, но тоже является историческим памятником, может быть менее этнографическим, но зато в большей степени отражающим общественные настроения и мнения относительно национальной культуры и этнографических данных, присутствовавшие среди петербургской образованной публики в самом конце XVIII в.
Примечателен сам факт вставки. Во-первых, можно сделать вывод о большой значимости первого издания труда Георги, признанного авторитетным справочным изданием, относительно которого у современников не возникало сомнений в его достоверности и подлинности изложенных сведений. Во-вторых, если первое издание должно было удовлетворять потребности общества знать народы, чье своеобразие ярко выявлялось относительно культуры русских, которая как бы не замечалась взглядом европейца, стремящегося фиксировать экзотические обстоятельства жизни народов, находящихся на окраинах европейского мира, то второе издание готовилось, когда общественные настроения несколько изменились. Как и на Западе, среди образованных людей в России проявилось стремление обратиться от окраинной экзотики (не теряя к ней интереса) к собственной этнической культуре; в первую очередь пробудился интерес к своему народному творчеству, к собственному фольклорному фонду. Почти сразу после выхода в свет первого издания труда Георги, а иногда и одновременно с его подготовкой, происходят публикации памятников русского народного творчества. Издаются и переиздаются в 1770—1783 гг. «Собрания разных песен» и «Русские сказки» Михаила Чулкова, в 1770, потом 1778 и 1787 гг. публикуется «Собрание 4291 древних русских пословиц» А. Барсова, а возможно, М. Чулкова. Издаются работы по древней славянской мифологии М. Попова и М. Чулкова, включая его ныне очень популярную книгу «Абевега русских суеверий» (1786 г), являвшуюся вторым изданием книги «Словарь русских суеверий» (1780 г.). В 1776—1795 гг. Василий Трутовский издает «Собрание русских простых песен с нотами», в 1790г. появляется широко известное «Собрание народных русских песен» Ивана Прача и Николая Львова. В 1795 произошло открытие замечательного памятника древнерусской литературы «Слово о полку Игореве», что вряд ли было случайным явлением на общем фоне интереса к народной русской словесности. Немного лет осталось до первых публикаций древнерусских былин. Данные настроения укреплялись на фоне растущей значимости крестьянского вопроса, народные массы русской деревни все более заявляли о себе в волнениях и бунтах, грозным фактом эпохи была великая крестьянская война под предводительством Е. Пугачева.
Этот общественный интерес к русской и славянской культуре и был одной из причин, побудивших петербургского издателя украинца М. Антоновского немного поправить немца Георги, но так, чтобы «Описание...» не утратило бы своего значения полного энциклопедического итога изучения национального состава России к году завершения XVIII столетия.
Фактически, в издании 1799 г. мы имеем два труда, объединенных стремлением их авторов дать как можно более полное описание народов, составлявших Российскую империю.
При том, что ни прошедший век, ни тем более его завершение нельзя было отнести к спокойным и безмятежным временам, у служилых сословий были все основания гордиться своим государством. Оборачиваясь назад с позиций XXI в., можно говорить о достаточной геополитической завершенности Российской империи в 1800 г. За сто лет Россия стала европейской державой, войдя в число первых стран мира. Обладая гигантскими территориальными резервами для экономического и демографического роста, в первую очередь в виде Сибири, Империя продолжала расширяться на восток, оформляя Тихоокеанские рубежи и продвигаясь в Северную Америку. В европейской части был осуществлен выход к Балтийскому и Черному морям и прочное закрепление на значительной части побережья этих морей. Днепровский путь снова стал полностью внутренней магистралью страны, впервые с XII в. с ним был воссоединен выход к берегам Балтики. За некоторым исключением, произошло воссоединение в одной стране всех восточнославянских народов, и их дальнейшее развитие еще могло пойти по пути сохранения общности, а не того разделения на русскую, украинскую и белорусскую нации, которое произошло позднее. Империя еще стремилась к присоединению земель тех народов, которые позднее либо так и не вошли душой в российскую цивилизацию (Польша, Финляндия), либо были покорены в XIX в. ценой больших затрат (Кавказ, Средняя Азия), остановившись на рубежах, освоенных народной экспансией. Религиозные реформы Екатерины II в 1784—1788 гг. привели к признанию за мусульманской конфессией официального статуса, улучшению отношений с мусульманами, их большей интеграции в российскую общность. В отношениях с буддистами с самого начала российская власть заняла удачное положение: для части бурят и калмыков российский монарх выступал воплощением милосердной Белой Тары, одного из божеств ламаизма.
Издание 1799 г., несомненно, отражало мнение об успешности пути развития Российской империи, представляя сложившуюся целостность в ее национальном многообразии. Слова вступления, написанного Георги: «Едва ли какое другое государство мира обладает таким разнообразием различных наций, остатков народностей колоний, как русское государство»,— могут считаться эпиграфом и всего второго издания. Но нельзя и не разделить написанные разными авторами разделы труда, предлагаемого читателю XXI в., не только из уважения и внимания к каждому из них, но скорее из необходимости показать различия в тех источниках, которыми пользовались авторы.
Текст Георги — это результат и следствие академических экспедиций, плод наблюдений ученых над реальной жизнью людей разных языков и культур, не без неизбежных искажений, вызванных относительностью таких знаний или ошибками при пересказе наблюдений других исследователей. Фон текста — ландшафты лесов, степей, гор, тундры; избы, юрты, чумы; калейдоскоп лиц людей, далеких от городской жизни. Изложение текста — приемы ученого, направленные на систематизацию материалов, переложение опыта в научное изложение, сам текст — это организованное описание, в котором присутствует домысел, если он уже был допущен в изначальные сведения. В то же время схема, применяемая для описания, самим ученым не выдумывается, она принимается из научного мира и соответствует принятым в нем правилам работы специалистов.
Система группировки народов, указанных в «Описании...», построена, как сейчас считается, по лингвистическому принципу, уже принятому в русской науке с 1730 гг. Сведения о языках собирались учеными в экспедициях, на необходимость собирать языковые данные указывали специальные инструкции, языковое родство народов изучалось в кабинетных условиях. Ныне существующие языковые классификации в своей основе создавались еще в XVIII в. Лингвистический принцип соединен с географическим, «следуя землеописательному чертежу Российской Империи»,— так автор стремится показать народы и в территориальной близости, как бы двигаясь кругами с увеличивающимся радиусом от столицы государства. Такое соединение выглядит весьма плодотворным, хотя следует сказать, что местами географический подход приводит к отступлениям от принципов подхода лингвистического.
В первый круг и первую часть включены «народы финского племени», в современной терминологии — народы, чей язык принадлежит финно-угорской группе уральской (урало-алтайской) языковой семьи. К ним отнесены саамы (лопари), финны (финны, или чухонцы), эстонцы (эсты), ижора (ингерцы), марийцы (черемисы), мордва (мордовцы), удмурты (вотяки), манси (вогуличи), ханты (остяки, отяки). В отношении этих народов разногласий с представлениями современной науки нет, более того — Георги, также в согласии с ними, упоминает о родстве вогуличей и отяков с «венгерцами» и их общим происхождении от «древних угров». К «финнам» Георги причислил также латышей, сблизив их с «эстами», что может быть верным в культурном, но не в языковом отношении. Также неверным является и отнесение к данной группе тюркоязычных чувашей, хотя о культурной их близости с «черемисами» как представителями Поволжской историко-этнографической общности говорить будет правильно, как и то, что «чуваши переняли кое-что у татар». Последнюю фразу мы можем трактовать как намек Георги на языковую ассимиляцию части финно-угорского населения тюрками.
Вторую часть составляют «народы татарского племени», или по современному подходу — тюркоязычные народы алтайской (урало-алтайской) языковой семьи. Георги пишет об исторической близости тюркских и монгольских народов, но правильно сообщает об их «особливых языках» и даже антропологическом различии. Перечисляются в большом числе различные группы казанских, астраханских, сибирских татар, упомянуты ногайцы, крымские (таврические) татары, из других тюркских народов — ставропольские туркмены (трухменцы), башкиры, казахи (киргизцы, к которым причислены буруты, т.е. собственно киргизы), телеуты, якуты. Всего в главе упомянуты 42 группы. Это количество явно преувеличено за счет неоправданного включения в группу нескольких народов Кавказа. Можно было бы согласиться с отнесением к татарам говорящих на одном из тюркских языков карачаевцев и балкарцев (басиан у Георги) или кумыков (кумикские татары), но ни народы Дагестана (лезги), ни адыги (черкесы), ни осетины (осеты), ни абхазы (абхазы или «абаза»), ни вайнахские народы, объединяющие чеченцев и ингушей (кистинцы, чеченги, югуши, милчеги, карабулаки), ни тем более грузины (грузинцы) не являются тюркоязычными, а принадлежат либо, как осетины, к индоевропейской семье, либо, как все остальные — к кавказской. Свое отношение к народам Кавказа Георги объясняет тем, что многие из них смешались с татарами или были в прошлом им подвластны, и что многих из них, кроме грузин, «называют татарским именем». Очевидно, объяснение лежит не только в том, что автор сам на Кавказе не бывал (он пользовался, очевидно, данными Палласа и, несомненно, данными исследователя Кавказа Г. Гильденштедта), но также в том, что термин «татары» был весьма распространен на полубытовом уровне для обозначения инородческого населения России (вспомним рассказ Л. Толстого «Кавказский пленник», в котором жители горского аула назывались татарами). Понимание истинной сложности языковой картины на Кавказе придет позднее, может быть, только в ХХ в. Возможно, была еще одна причина того, что группа «народов татарского племени» была так расширена — это использование тюркских языков в качестве средства межнационального общения, иначе трудно объяснить причисление к «татарам» «бухарцев» и «хивинцев», разноязыких выходцев из Средней Азии.
Третья часть книги объединяет несколько групп народов с оговоркой, что их принадлежность к языковой общности (к какому-либо из «главных и первоначальных российских народов») еще не решена. Внимательно рассматривавший внутреннюю классификацию этих народов в самом тексте работы Георги С. А. Токарев пришел к выводу, что в целом историко-лингвистическая классификация народов у Георги не противоречит современным представлениям. И.-Г. Георги верно проведено объединение в группу самодийских (самоедских) народов северных самодийцев — ненцев (самоедов), нганасан (тавцев-тавгийцев), юраков и народов южной Сибири — «коибалов, маторов, тубинцев, камачинцев, каракасов и саятов». Их Георги, пользуясь материалами словарей, составленных Г. Миллером, назвал «единоплеменными самояди по происхождению», полагая совершенно справедливо, что в южной Сибири находилась родина самодийских народов. Также справедливо отметил он самостоятельное, особенное положение кетов (енисейских остяков), весьма своеобразного народа, в ХХ в. привлекшего пристальное внимание этнографов и лингвистов, обнаруживших в языке кетов, с одной стороны, сходство с языками народов Западного Кавказа, а с другой — с китайским языком и языками американских индейцев. Георги поместил в описании рядом с «енисейскими остяками» этнические общности аринцев, азанов и котовцев, или коттов, ныне исчезнувших, но действительно входивших в эту группу.
Следующая группа народов третьей части книги — «Манчжурские народы — Тунгусы», что соответствует по современным представлениям народам тунгусо-манчжурской ветви алтайских языков — эвенкам и эвенам (в дореволюционной историографии оба народа назывались тунгусами). Народы Амура Георги почти неизвестны, что объясняет, почему нивхи (гиляки) также отнесены к манчжурским народам. В четвертую, Восточно-Сибирскую, группу объединены народы, относимые современными учеными к камчатско-чукотской общности палеоазиатских языков: юкагиры, ительмены-камчадалы, коряки, чукчи. Георги добавляет к ним айнов, называемых им курильцами. Народы эскимосо-алеутской общности палеоазиатских языков вошли в пятую группу как восточные островные жители: алеуты, эскимосы, жители острова Кадьяк и северные американцы.
Четвертая часть книги Георги начинается с описания монгольских народов — калмыков, бурят, собственно монголов; языковая их общность выделена так же, как это делается в современной науке. Далее идут без особой общей системы главки, отведенные армянам, еще раз грузинам, индийцам (в Астраханской колонии) и ряду европейских народов, начиная с немцев. Заключается часть рассказом о русских (с выделением глав о разных группах казачества) и украинцев (малороссов) с запорожскими казаками; вспоминается население Прибалтики — литовцы (литва) и курляндцы.
«Описание...» Георги состоит из кратких, сжатого изложения, очерков, посвященных каждому народу. Такой очерк включает в себя сведения о названии народа, области его расселения, некоторые исторические данные, информацию о численности, языке, хозяйственном укладе; часто приводится весьма подробная характеристика народного мужского и женского костюма, включаются сведения о религиозных обрядах, болезнях; за редким исключением Георги обязательно дает собственные или записанные со слов других оценки психических особенностей народов. Охарактеризованы не все народы; упомянутые же в тексте описаны не одинаково подробно. Наряду с реальными, не вызывающими сомнения и подтверждаемыми этнографическими исследованиями последующих времен сведениями присутствуют сомнительные оценки, а порой и фантастические сообщения. Доля последних мала, и труд Георги, неоднократно проверенный в отдельных частях, выдержал научную критику в качестве этнографического первоисточника.
Безусловно, следует учитывать различия подходов к выделению народности в XVIII в., в последующие годы и в настоящее время, а также сами изменения, произошедшие на этнической карте страны. Так, например, номенклатура тюркских народов (особенно в Сибири) у Георги весьма широка, поскольку в начале перехода к Новому времени у тюрок северной Евразии наблюдалось большее этническое разнообразие, чем в наши дни.
В то же время часть этносов остались у Георги незамеченными или только упомянутыми. При ярком описании саамов (лопарей) и финнов, при наличии отдельной главы, отведенной ижорцам, остались неупомянутыми карелы, вепсы, водь. Очевидно, в этнографическом отношении такие этносы Петербургской губернии, как вепсы и водь, еще не были открыты, но отнесение населения Карелии к исповедующим «лютеранский закон» является настоящей ошибкой автора. Хотя Георги сам говорит, что лично обследовал пермяков, в книге нет статей о коми-пермяках и коми-зырянах, а упоминаются они в главах о финнах и остяках. Несомненным заблуждением является представление о латышах как о смешанных с финнами славянах, хотя при этом Георги сообщает об их родстве с литовцами и древними пруссами, что верно в языковом отношении.
Много путаницы в описаниях кавказских народов. Разделены Дагестан и Лезгистан, но Авария отнесена к Лезгистану. Искажены титулы местных властителей, например, уцмий Кайтагский назван Шайтагским, шамхал Тарковский — Турским шахмалом. Происхождение осетин возводится к половцам, что неверно и в историческом, и в языковом отношении. Чегемцы (субэтническая группа балкарцев-«базиан») названы чеченцами и даже чехами, что приводит к гипотезе об их происхождении из европейской Чехии (Богемии). Вместе с тем, достаточно верно представлено внутреннее деление адыгских народов, описано их хозяйство, содержатся весьма важные сообщения о деталях воинского снаряжения адыгских наездников, приведены названия многих адыгских народов.
Очень кратко описаны народы южной Сибири, кратко характеризуются чукчи, юкагиры, нет сведений о нанайцах, ороках, орочах, негидальцах и других народах Амура. Любопытно ошибочное мнение Георги о том, что нивхи (гиляки) ездили на медведях, запряженных в сани, хотя целью вскармливания медвежат было использование медведей в обрядах.
О хозяйстве якутов Георги писал, что «лошади и рогатый скот должны во всю долгую и жестокую зиму сами промышлять корм, хозяева же ни мало их не подкрепляют». Позднее было доказано (хотя об этом говорили уже материалы Я. Линденау) что якутам было знакомо сенокошение, но автор «Описания...» об этом не знал. Странно и дико выглядит сообщение о ритуальном поедании плаценты отцом новорожденного у якутов.
Также ошибочно Георги относит Армянскую Апостольскую церковь к ответвлению Коптской церкви или якобитского монофизитства, но отмечает глубокую древность армянского христианства и догматику его описывает довольно верно, сообщает о прекрасной армянской церкви в Петербурге.
Своеобразны полностью отражающие европоцентричные принципы восприятия неевропейских этносов психологические оценки народов, вошедших в «Описание...». Саамы (лопари) — «от суровой своей жизни бывают они сложением крепки, проворны и изгибчивы, но при этом и лености подвержены... Постоянны, в обхождении веселы, но недоверчивы, в торгах плутоваты, об отечестве своем и общежительственном устроении очень много думают». Финны — «нарочито успевают в различных художествах и науках», но страдают от задумчивости, «которая между сельскими жителями свирепствует». «В делах своих черемисы неторопливы, но прилежны и, по примеру всяких непросвещенных людей, упрямы и недоверчивы». Вотяки «от скуки сидят за токарным делом». Остяки «боязливы, суеверны, ленивы, неряшливы, но послушны и добросердечны». Казанские татары «честолюбивы, горды, ума недальнего, не ленивы, но любят покоиться, ко всем ремеслам способны, по воспитанию и вере, которую они содержат крепко, чистоплотны, трезвы, умеренны и жалостливы... словесные договоры соблюдают твердо и нерушимо... женский пол привыкает смалу к прилежанию, скромности, уединению и повиновению». «У киргизцев вид такой же милый и свободный, как и у казанских татар... Они добрые и ненасытные едоки». Чулымские татары, «когда ничего не опасаются, то поступают простосердечно, честно и ласково; боясь же какого ни есть угнетения или обмана, лгут, изподтишки лукавят». Телеуты «ответствуют... на все так коротко, как только можно». Ненцы «суеверны, не чужды природным дарованиям, ни к воровству, ни к убийствам, ни к мщению не склонны, и ни к чему не пристрастны нимало». Айны «поелику сами не лгут и не обманывают, то не хотят терпеть, чтобы и их проводили». Нравы калмыков «суровы, но не настолько дики и злобны, как обыкновенно об них думают, сложения они... горячего, с веселым смешанного, и весьма мало... между ними задумчивых... они любопытны, понятны, проворны, обходительны, услужливы, откровенны, любострастны... отважны, в несчастиях не унывают и состоянием своим довольны». Армянки «на евреек похожи, а потому и есть между ними много красавиц».
«Они чрезвычайно зорки и чутки... У них всегда на языке и на деле то, что на сердце,— писал Георги про тунгусов,— лгать им кажется дурно. Воровство и обман почитается у них столь позорным делом, что они по таким попреканиям размениваются часто стрелами. Довольствуясь самыми необходимыми надобностями, ни к чему, кроме оных, не имеют пристрастия, и потому пребывают при прародительских своих нравах и житейских порядках, без дальних прихотей и затей. Горести сего дня не растворяют они попечением о заутре; но паче делятся со всяким, кто бы у них ни случился, последним куском бескорыстно и снедают свой с веселостью». Про русских автор «Описания...» высказался так: «По нраву своему огромное большинство беззаботно до легкомыслия, очень склонно к чувственным удовольствиям, способно быстро понимать и исполнять, умело сокращать работу, во всех делах они живы, ловки и проворны. В страсти они неукротимы, легко сбиваются со среднего пути и нередко впадают в противоположные крайности. Они внимательны, решительны, отважны и предприимчивы. К торговле и обмену имеют непреодолимую склонность. Они гостеприимны и щедры, часто к своей невыгоде. Будущее мало кого заботит. В обхождении они дружественны откровенны, любезны, очень услужливы, в них нет завистливости, сплетничества, критичности, особой молчаливости. Их естественный и простой образ жизни и их веселый ум представляют мало потребностей, которые при том легко удовлетворяются, и у них остается много времени для отдыха и покоя. Они свободны от тревожных планов, везде находят радость...»
Разбросанные в разных местах издания такие высказывания иногда даже вызывают минутные возражения резкостью или пристрастностью. Собранные вместе, они показывают уже не только мнение «ученого немца», в них становятся заметны оценки социально-исторического плана, понимание влияния природных и исторических условий жизни, влияния религиозных установок. Появляется и другое ощущение — близости людей разных языков и мест проживания в проявлении человеческих чувств и страстей, и где-то за этим ощущением — мысль об общности всех россиян.
Здесь уместно вспомнить, что русский язык со времен Георги претерпел изменения, и некоторые слова и выражения современным читателем могут быть восприняты неверно. В целом, произведение гораздо свободнее от резких выражений и слов, чем это кажется на первый взгляд. Даже часто встречающееся слово-эпитет «мерзкий» можно понимать и как «бедный, скудный, возмущающий своей бедностью», как это слово трактуется в словаре В. И. Даля, а переводя на современный язык — аскетичный, спартанский. Только при такой трактовке можно правильно прочитать фразу: «Скарб башкирцев... столь скуден, да вся жизнь их так мерзостна, что такому богатому, как они, народу нимало не соответствуют».
Указывая на то, что Георги создал источник, позволяющий представить множество народов в комплексном описании их культуры, возможно упомянуть некоторые особо ценные для этнографического познания наблюдения. В любом разделе текста особо выделяется рассказ о народном костюме, обычно подробный, часто занимающий центральное место. Это объяснимо, учитывая, что тексты выросли из аннотаций к рисункам, которые описываются с педантичностью музейного документа. В то же время понятно, что и подробные тексты иногда нуждаются в переводе, как когда, например, поясные женские украшения народов Поволжья называются «хвостом». Остальные сведения изменчивы и различны по подробности и важности для науки современного обществоведения. Приблизительно информацию всего труда как монументального исторического источника можно разделить на две группы.
Первая — это сведения о местожительстве народа, его географическом положении и приметах этнической территории. Георги всегда приводит точную географическую характеристику местонахождения народа, что важно для изучения его истории, а также позволяет соотносить современный ареал расселения народа с положением тех земель, где жили его предки. Можно сказать, что именно эта часть сведений сейчас весьма востребована, множество цитат из труда Георги используется в книгах и статьях, свидетельствуя об историчности проживания народа на данной территории, древности его обычаев; особенно много цитат сейчас размещается в сети Интернет. Близкими к этой группе данными являются записи местных преданий. Если Георги оценивал сказание как древнее, то это означало, что оно обращено к событиям, имевшим место несколько поколений или столетий назад.
Вторая группа представляет этнографические наблюдения, указывающие на приметы культуры, внутренний состав народа, его хозяйственные занятия, религиозные обычаи. Любой отдельный рассказ является законченным источником сведений о народной культуре, и относительно каждого народа в нем можно найти важные и интересные данные. Такую работу правильнее будет предложить читателям настоящего издания, и они, думается, получат от нее настоящее удовольствие. В ограниченном объеме несколькими словами подчеркнем некоторые отмеченные ученым явления, ценные для всей российской этнографической науки в целом.
Георги произведены детальные описания саамов, народов Поволжья и многих народов Сибири. Впервые отмечено деление мордвы на две группы. Выделены многие подробности хозяйственной деятельности, такие как рыболовство у хантов, сочетание скотоводства и земледелия или обработка молочных продуктов у башкир, охотничий промысел эвенков и чукчей, грядковое земледелие у дауров. Георги говорит о простоте и легкости перехода у тунгусских народов от производящего к добывающему хозяйству и наоборот. Отмечены состав стада у ставропольских трухмен, сочетание верхового и упряжного видов езды на оленях у ненцев. Саамы представлены народом, в отличие от других оленеводческих, умеющими доить оленей и из молока приготовлять различные продукты и т. д. Георги описал добычу железа в XVIII в. и соответственно использование малого горна у абинцев Алтая, выступавших поставщиками сырья и для кузнецов других народов в т.ч. русских, и следы металлургии железа у качинцев (этнической группы хакасов). Им были охарактеризованы приемы обработки крапивного волокна и рыбьих шкурок у хантов и манси, выделка шкур у тунгусов и устройство кузнечных мехов у якутов. Путешественником зафиксирован в Сибири обычай охотников укладываться на ночевку ногами к голове друг друга, признанный как примета кетского наследия в культуре народов региона. По способу приготовления чая в «открытых, водою налитых, горшках» с прибавлением «молока, масла и несколько минеральной соли», записанному Георги, возможно выделять общее в культуре монгольских народов, бурят и калмыков. У камчадалов записан древнейший обычай согревать пищу не на огне, а тем, что в сосуд опускался раскаленный камень, у чукчей — практика согревания жилища теплом от горящего рыбьего или животного жира. Произведено описание конструкции переносного жилища в восточной Сибири и перечислены предметы его интерьера. Георги сообщает об обрядовом использовании бани у народов Поволжья. Книга Георги является энциклопедией народных дохристианских (языческих) праздников марийцев, мордвы, чувашей, удмуртов и т. д., по данным духовной культуры народов Поволжья и Приуралья тщательно зафиксированы имена божеств языческого пантеона, отмечен праздник рождения новой Луны. Он писал о культах деревьев, камней, общественных и домашних изображениях божеств в Сибири, охотничьих культах угорских, самодийских, тунгусских народов, культе медведя у обских угров. Работа Георги содержит сведения о казахском и калмыцком шаманстве, почитании очага в казахской юрте или ненецком чуме, очистительной присяге с использованием животных у кетоязычных аринцев. Описывая мордовские свадебные обычаи, Георги отметил обычай заключения в прошлом браков между малолетними детьми. Иногда одним предложением Георги дает точную характеристику явления большой исторической значимости. Так, например, оценивается стабильность собственной религиозной традиции у мордвы: «Нет у них и настоящих жрецов, но места их занимают всякие добрые люди». У марийцев отмечены следы левирата (женитьбы на сестре жены), у удмуртов — обряд «возвращения невесты и повторного постельного обряда в доме мужа». У ненцев замечено родственное объединение нескольких семей при приготовлении пищи из одного котла. У камчадалов записан обычай отработки зятем у родителей жены. Описаны признаки северной истерии на примере саамов, ненцев, других народов Сибири. Отмечена половозрастная структура ненцев и ее распределение в пространстве европейской России и Сибири. Георги в числе первых называет обычай тунгусских народов и коряков делать на лицах шитые нитками татуировки, народные приемы борьбы с мошкарой. Он в нескольких словах описал сущность набеговой системы кавказских горцев, хотя сам у них не бывал. В 1774 г. Георги первым записал легенду о происхождении названия Казани. Подобные примеры легко продолжить.
В заключительной главе третьей части книги Георги предпринял попытку разобраться, что представляет собой явление шаманизма, «шаманский языческий закон». Возможно, это один из первых случаев научного подхода к его изучению, ранее обычным было огульно объявлять шаманов то ли обманщиками, то ли служителями дьявола. Георги пишет, что «шаманский закон принадлежит в число древнейших вер, он всех старее на Востоке и почитается корнем Ламайского (ламаизма), Браминского (индуизма) и других языческих толков». Путешественник свидетельствует о существовании женщин-шаманок, социальной слитности шаманов с окружающими людьми, отмечает фактор избранничества, описывает вид и назначение шаманского одеяния и бубна, весьма подробно разбирает присущие шаманизму религиозные представления, пытаясь свести их к категориям добра из зла, и обрядовые действия. Сопоставление шаманизма с понятиями «естественной веры» или «обрядов из Моиссеева закона» — это не только определенная дань характерным для века Просвещения мыслям о природе религии вообще, но и следствие уверенности в возможности сопоставления шаманизма с мировыми религиями.
Подход Георги к выделению народов и их характеристике несколько отличается от того, которым пользуется современная наука. Изменились за последние двести с лишним лет и реалии жизни, изменилась и часть этнонимов (названий народов). В некоторых случаях провести сопоставление старых и новых названий может только специалист-этнограф. Устанавливая ниже это соответствие, остановимся в нужных случаях на принципах отношения Георги к характеристике того или иного народа.
Говоря о финно-угорских народах в целом («финские народы»), Георги сопоставляет их с древними руссами, которые «суть коренной России народ». Если не рассматривать различные сложившиеся в науке версии происхождения этого термина и обратиться только к истории финно-угров, то действительно, можно говорить об их раннем присутствии в Восточной Европе. Финно-угорская ее колонизация предшествовала славянской, еще более древнее ее население было по языку близким самодийцам, а по облику и ряду черт хозяйства — к саамам, называвшимся в прошлом лопарями.
При рассказе о финнах уже как о народности, Георги продолжает исходить из того, что они являются некоторой общностью («финны, от предков коих произошли почти все северные европейские народы — суть азиатцы, переселившиеся в... древние времена»), но культуру их он описывает по тому образцу, который характерен для жителей провинции, принадлежавшей Швеции, частью которой Финляндия была в XVIII в. Если Георги сам и наблюдал финское население, то не в России, а раньше, во время поездок по Швеции. Георги действительно не известно ни о вепсах, предки которых обозначились в письменных источниках с VI в., ни о карелах, известных с IX в., ни о специфике финнов-ингерманланцев. Но Георги был все-таки знаком с культурой ингерманландских финнов, т. к. существует мнение, что И.-Г. Георги на страницах своей книги описал среди прочих эвремейский костюм.
Рассказывая о латышах, Георги неожиданно дает острую социальную трактовку помещичьего гнета, утверждая, что латыши из-за этого стали «ленивы, неопрятны, и к пьянству склонны... а женский их пол, менее причастный к угнетению, не дурен». Историки подтвердят, как изменился характер народа после отмены в Прибалтике крепостного права в начале ХIX в. Этнографически ценным является упоминание Георги о ливонцах, относимых к финноязычному населению; речь идет о ливах, живущих и сейчас на берегу Рижского залива. Выделение «эзельских жителей», показывает замеченные Георги этнокультурные особенности островных эстонцев.
Наблюдения за ижорой, одним из народов С-Петербургской губернии, Георги были получены, можно сказать через респондентов, благодаря приятелям, знавшим их язык. В результате получилось очень живое описание ижорских дохристианских обрядов, а в приведенной психологической характеристике народа явственно слышен акцент общения с «криминальным элементом». Не исключено, что ижорцы обратили на себя внимание проступками на Рижском тракте, хотя всем известно, что преступность не является этнической категорией.
Поволжье и Урал были хорошо известны Георги по совместной работе с И. Фальком. В разделах, посвященных марийцам (черемисам), мордве, чувашам текст представляет результаты прямого наблюдения автора. Описывая поволжские и зауральские народы, Георги обязательно указывает самоназвание народа, а отдельно приводит названия, полученные от соседей, в том числе и те, которые считались официальными (хотя в заголовке параграфа оставляет официальный термин). Так наш читатель определит, что марийцы в прошлом имели название черемисы, удмурты — вотяки, манси — вогулы, или вогуличи, ханты — остяки, или отяки. Вместе с тем в «Описании...» присутствуют и древние этнонимы. Например, запись у Георги «ары, аринцы» относительно вогулов, дает повод для глубоких этнолингвистических дискуссий.
Георги являлся исследователем, отметившим сложность этнических процессов в Поволжье. Одним из примеров можно назвать тот случай, когда он говорит об истории тептерей — с современной точки зрения, группы смешанного происхождения, имевшей в большей степени социальный, чем этнический характер и оказавшейся в зависимости от башкирских феодалов.
Тюркские народы (татарский народ) Георги считал столь же важным и многочисленным этносом Российской державы, как славян и финно-угров, отмечал, что они «пребывают спокойно при древних своих установлениях и порядках», и разделял их на оседлых и кочевых. Казанских и оренбургских, «уфских» (т.е. находящихся теперь в Башкирии) татар Георги расценивает как один народ, отделяя их в Оренбуржье от киргизцев (казахов). При этом он указывает на наличие в Рязанском наместничестве «особливой слободы» касимовских татар. К той же группе татар он относит астраханских. В таком отношении группировка соответствует тому этносу, который в современных справочниках и учебных пособиях называется поволжскими татарами, включающими казанских и астраханских татар (последние считаются потомками ногайцев). Георги включает в данный перечень также и тобольских татар. В российской науке на их счет существует двоякий подход: включение их в единую, хотя и широко расселенную татарскую этническую общность, или представление о специфических общностях поволжских и сибирских татар. Прочтение Георги позволяет найти аргументы и для одного, и для другого взглядов. При описании поволжских татар, помимо разных этнографических наблюдений, следует отметить упоминание о роли татарского купечества в торговле с «киргизцами, бухарцами и иными азиатцами», что в целом нужно рассматривать как свидетельство о большой посреднической роли татар в связях европейской России с азиатским миром. Пишет Георги и о вежливости обращения татар, как и всех исповедующих ислам тюрок, в общении не только между собой, но и с чужими людьми. Сведения о татарской этнографии содержат также, как выразился бы наш современник, толерантное и достаточно полное описание принципов и установок ислама, знакомя тем самым с ними европейского и российского читателя.
Из других тюркских народов, упомянутых Георги, можно говорить о ныне существующих башкирах, ногайцах, при значительном сокращении ареала расселения последних, а также крымских (таврических) татарах, киргизах (казахах), бурутах или алтайских киргизцах (собственно киргизах). О башкирах рассказывается как о народе, выделявшем войско для службы на южной степной границе России. Относительно казахов описаны все три орды, их внутренняя структура и социальное устройство, обычное право. Георги своеобразно описывает этнические различия в хозяйственных приемах на примере попытки распространения у кочевников большой русской косы.
Георги наблюдает в Приуралье мещеру, оценивая ее как народ, переселившийся с Оки, говорящий на татарском языке и несущий «козацкую службу» после освобождения от зависимости их от башкирских феодалов. Такое обозначение вполне может быть оценено как признаки определенной стадии процесса превращения финно-угорской народности раннего средневековья в современную этническую группу мишарей, входящих в состав поволжских татар, что важно для давней дискуссии об этногенезе народов Поволжья.
В перечне сибирских татар у Георги присутствуют туралинские (по р. Тура), тобольские. (по р. Тоболу), томские (по р. Томь), барабинские (в Барабинской степи) и несколько других мелких групп.
В современной номенклатуре этих этнических групп существует близкая классификация: тобольские, тарские, барабинские, тюменские, еуштинские (около Томска) при сохранении их внутреннего деления и присутствии также других, более мелких общностей. Отмечается, как и у Георги, присутствие среди татарского населения выходцев из Средней Азии, т. н. бухарцев. Георги пишет о них и отдельно как о среднеазиатском народе. Под этим названием могли существовать как сарты — оседлое население среднеазиатских городов, говорившее на диалектах узбекского и таджикского языков, так и собственно узбеки.
При сопоставлении тюркских народов Сибири времени Георги и нашего времени следует помнить, что этнические процессы вели к слиянию мелких групп и к образованию новых этносов, особенно в ХХ в. Весьма сложной была исходная картина тюркских этносов и социальных организмов, и в каждом столетии эта мозаика представала в собственном калейдоскопичном сочетании. В данном случае ограничимся сопоставлением тюркских этнонимов, приведенных Георги, с тем их перечнем, который определен переписью 2002 г. В этом сравнении название «якуты» присутствует без изменения, но, тем не менее, в XVIII—XIX вв. произошло выделение в Якутии, на границе с Таймыром, сохранивших язык долган, считающихся этносом, возникшим через смешанные браки северных якутов с эвенками и русскими переселенцами. Перепись сохранила этническое имя телеутов (старое название — «вышедшие белые калмыки») и близких к ним теленгитов. Георги отмечает группы «киштимских и тулиберских татар» как ответвления телеутов. Телеуты в XIX— XX вв. также участвовали в этногенезе современных шорцев и алтайцев. Основу шорского этноса составила этническая группа, известная в прошлом как кузнецкие татары (у Георги — «красноярские или кузнецкие татары»). В процессе сложения шорцев участвовали абинцы и сагайцы. Карагасы стали называться тофаларами, к ним близки восточные тувинцы-тоджинцы. Тувинцы были известны как сойоты или урянхайцы. В состав северных алтайцев вошли тубалары, чалканцы (лебединцы), кумандинцы, южных — алтай кижи, теленгиты (которых также называли урянхайскими калмыками), телесы, телеуты. Известно, что в истории северных алтайцев могли называть татарами, а южных — калмыками. Хакасы (в прошлом — абаканские или минусинские татары) вобрали в себя качинцев (у Георги они названы каштарами или качарами), сагайцев, кизильцев, койбалов, белтырей; ими были ассимилированы южные кетоязычные группы: арины, котты, асаны, тиндинцы, кайдинцы, яринцы, бойкоты; и самодийские — маторы, тубинцы, камасинцы, конные кашины. К этой общности близки чулымские татары, о чем сообщает и Георги («с виду они [качинцы] весьма на чулымцев похожи»). О чулымцах Георги пишет, что язык их «столько имеет собственных слов, что непостыдно было бы почесть его и особливым языком». Все названные этнические группы прошлого упоминаются у Георги, предоставляя важный материал для исследования происхождения современных народов.
Произошли со временем, как можно видеть, изменения состава и названий самодийских и кетоязычных народов. Многим сейчас известно, что старое название «самоеды» вышло из употребления и заменено собственным этническим именем ненцы. Менее известно, что ранее этническое название нганасанов было или авамские самоеды, или по самому известному из составлявших этнос элементов — тавгинцы.
Описанные Георги как «тунгусы» народы тунгусо-манчжурской группы теперь разделяются на эвенков и эвенов, но также занимают обширное пространство восточной Сибири; распространяясь группами, связанными родством, живут и в северном Китае. Приамурских эвенков называли еще манеграми. В «Описании ...» Георги разделяет тунгусов на лесных, оленеводов и охотников, а также степных, содержащих крупный рогатый скот и овец.
Другим примером тоже требующего расшифровки этнографом описания является представление народов Кавказа. Лезги, несомненно, являются собирательным именем нескольких горских народов Дагестана, лезгин или лакцев, в числе народов Дагестана названы также аварцы (ауарз). Осетины упоминаются в архаическом написании этнонима, без русского окончания. В характеристике адыгов их этноним (адыге) спутан с тюркским обозначением части Таманского полуострова — адале. Приблизительно верно названы их внутренние племенные названия, отмечены кабардинцы большой и малой Кабарды, беслееевцы, вошедшие к настоящему времени в состав черкесов Карачаево-Черкессии. Упоминающиеся темиргоевцы, менчехи (очевидно, мамхеги или мохошевцы) и адимосцы (возможно, адамиевцы) являются этическими группами, вошедшими в XIX в. в состав адыгейского народа. К чеченцам и ингушам по современной классификации принадлежат кисты, югуши (ингуши), мильчеги. Неясно, какая этническая группа называется у Георги амбарлинцами, местожительство ее также не определено; возможно, в данном случае речь идет о талышах.
Если вообще говорить о проблемах этногенеза, то «Описание...» содержит большое число предельно информативных, но одновременно и сложных сообщений, каждое из которых составляет конспект исследования происхождения народа, а для непосвященного читателя — и определенную загадку. Можно привести такой пример: повествуя о «кундровцах» — карагашах (астраханских татарах), Георги отмечает среди них «несколько бурутов, или большой орды киргизов, которые в 1758 году с некоторым числом соонгарцев (т.е. джунгарцев, ойротов, калмыков) соединились».
Главы, посвященные народам северо-восточной Сибири, Берингоморья, Северной Америки, особо насыщены яркой информацией об экзотических нравах и обычаях. Нашему современнику нет необходимости сопоставлять старые этнические названия с новыми, т. к. они не изменились. Существует другая проблема: многие описываемые обычаи столь архаичны, что истинная их сущность с первого взгляда понятна только специалистам по первобытной истории; не совсем понимал их и Георги. Современному читателю может быть важнее представить, что именно относительно данных земель и этих народов история сильно убыстрила свой бег с началом российского владычества над ними, и в XXI в. народы палеоазиатской группы столь же адекватны постиндустриальному информационному миру, как и славяне, финно-угры, тюрки и прочие россияне. И хотя исследователь пишет об уже начавшихся бытовых изменениях, в XVIII в. здесь еще господствовала экономика первобытности с ее отсутствием не только прибавочного, но и просто избыточного продукта, а следовательно и равнодушие к излишней добыче и излишнему труду («бедность их не тревожит, на звериный промысел ходят для утоления единственно голоду»). В первобытной экономике и тяжелых климатических условиях численность населения регулировалась смертностью лишних, физически слабых едоков; Георги пишет об убийствах и самоубийствах стариков, убийстве новорожденных и близнецов. Текст, конечно, записан с чужих слов, т. к. Георги не был в здешних краях, он пользовался данными Крашенинникова и Штеллера; первоисточником тоже могли быть рассказы местных жителей или их соседей. Возникающие сомнения в истинности сведений объясняются тем, что, например, легенды об убийствах стариков рассказывают по всему свету, они везде однотипны — заканчиваются сюжетом о том, как один человек укрыл от соплеменников своего престарелого отца, а тот потом в нужное время спас всех благодаря имевшемуся жизненному опыту. Появляется вопрос, не сталкиваемся ли мы с самого начала с дидактическим фольклорным сюжетом вместо рассказа о реальных обычаях. Близнецов в далеком прошлом убивали и предки европейских народов, видя в этом опасные знаки судьбы; отголоски этого обычая отчетливо видны в легенде об убийстве брата основателем Рима Ромулом. Черты первобытности прослеживаются и в общественной организации быта, и в свойственной этой стадии истории общественной морали. Равенство полов проявляется в более свободном их общении: замкнутым, малочисленным популяциям необходим приток свежей крови. Немецкий протестант-лютеранин такие нравы воспринимает как «неопределенные» понятия о чести и стыде, для него дико, что «женский пол... полюбовниками своими... хвалится и допускает иностранцев», а «мужчины добровольно раболепствуют женам». Весьма экзотичным выглядит обычай перекармливания гостя, являвшийся частью системы норм регуляции межобщинных отношений или магических действий по достижению изобилия; в описании Георги он выглядит анекдотично. В то же время автор справедливо оценил взаимные гостевые посещения как часть первобытной экономики: «У народа, не купествующего и обменом товаров не промышляющего, обыкновение сие полезно».
Европейские народы (немцы и другие европейцы), так же, как и индийцы, описываются у Георги как российские рассеянные группы, создавшие свои колонии: индийцы в Астрахани, европейцы в Петербурге и других частях Империи; к полякам автор относится как к российскому народу по нахождению в границах Российской Империи, но при этом ошибочно полагает, что они восходят к древнерусскому племени полян. При описании поляков приводятся упоминания о населении униатского вероисповедания, литовских татарах («народы муггаметанского исповедания»), о евреях-ашкеназах. Удивляет фраза о польской одежде как древней азиатской; эта фраза неслучайна, т. к. ниже Георги говорит о происхождении славян от восточных народов (впрочем, и сейчас в случайных разговорах можно услышать псевдонаучную теорию о происхождении польского дворянства от сарматского кочевого воинственного населения).
Ниже, на таком числе страниц, которое сопоставимо с общим объемом «Описания...», излагаются сведения о «россианах». Введение этого термина, отличного от этнографического «русские», и стиль изложения текста, более выспренный, местами оценивающе-хвалебный, обнаруживает вставку, дополняющую работу Георги. Как уже было сказано выше, по мнению С. А. Токарева, данный раздел мог быть написан М. Антоновским. Этот раздел интересен не только и не столько сохранившимися от основного автора этнографическими подробностями (например, в описании костюма) сколько отражением тех представлений, которые сложились к концу XVIII в. в интеллектуальной верхушке российского общества. Без сомнения, следует отметить интерес к национальной истории и к познанию крестьянского быта, а также и определенную социально-политическую оценку положения русской деревни. Начальные строки показывают связь данного дополнения с такой литературой допетровского времени, как хронографы (недаром происхождение россиян возводится к начальной библейской истории, к потомству Мосоха). Далее приводятся совершенно фантастические, в духе тех же хронографов, предположения о продвижении предков русских с юга, их связи с библейским Магогой, летописными скифами, массагетами, сарматами. Россияне «за несколько веков до Рождества Христова» освоили Восточную Европу, построили в разных местах сказочные города, такие, как Великий Славенск, якобы построенный от сотворения мира в 3509 г. Описывая древнюю, тайную историю, ссылается автор не на иностранных писателей, которым россияне-скифы были неизвестны, а на неких писателей домашних: «В III—V вв. этот народ стал известен под именем славяне». К реальной истории этот рассказ не имеет отношения, но нам он интересен как явное порождение устного творчества домашних кабинетов и гостиных. Появление подобных мифов всегда сопровождает формирующуюся или угасающую настоящую историческую науку. Исторический миф потребовался также для связи библейской истории с данными русских летописей. Сама история доводится до кончины Екатерины II.
Далее по тексту идет описание социального строения Российского государства с подробным описанием устройства его верхов, дворянства, духовенства, военного сословия. Последнее описывается с упоминанием о врожденной воинской склонности российского народа, что можно рассматривать как объяснение того, что весь XVIII век Россия вела победоносные войны (по мнению М. Антоновского, по причине Славы, которую россияне «не могли видеть когда-либо помрачаемой от завистников своих»). Описание военной истории России и организации ее армии занимает обширное и далеко не последнее место. Чуть менее подробно, но все же обстоятельно, описываются купечество и чиновничество. Крестьянство характеризуется тоже с политической точки зрения, т. е. в системе отношений с помещиками. Все общественные отношения описываются как сопутствующие стабильному, совершенному государству, с соответствующей гордостью. В итоге российские крестьяне предстают сословием, имеющим достаточно дохода и много прихотей, которые легко удовлетворяются посильным трудом.
Далее идет подробное, обстоятельное, с разграничением по сословным группам описание русской одежды, жилища, пищи. Впечатляет описание мундиров разных губерний и военной формы. Крестьянский костюм описывается по губерниям. Почти также обстоятельно рассказывается о занятиях («упражнениях») каждого сословия; в этой графе описываются крестьянские промыслы и ремесла. Потом автор рассуждает о русских обычаях, «об увеселениях и житейских обрядах русских», об «увеселениях и забавах простонародных», о музыкальных инструментах и музыке, о «суевериях между чернью», о «богопочитании древнем и новейшем», «вероисповедании, расколе, набожности». Описательный текст прерывается дидактическими рассуждениями о вреде иностранных заимствований, щегольства, бездумного следования французским модам у дворян, мотовстве модниц. Увлечению французскими модами в дворянской среде М. Антоновский противопоставляет идеализированный прежний стиль отношения помещиков и крестьян. Помещики не должны чрезмерно угнетать крестьян, не должны окружать себя пышностью, которая «азиатцам более, нежели европейцам, свойственна». Крестьяне должны, в том числе, сохранять старинный патриархальный быт, тем более, что они пока не отступили от добрых «прародительских нравов, как дворяне. Крестьяне одеваются «в старинное русское платье», едят сытные, вкусные, но простые кушанья, которые автор описывает с явным удовольствием.
При описании крестьянского быта он предупреждает, что простота крестьянских жилищ не означает грубости быта. «Сколь ни просты таковые здания, сколь не бедны кажутся они для верхоглядов, ...крестьянин российский с женою и детьми сыто и благовременно на ложе своем успокояется, весело встает...» «Есть целые деревни, в коих домы... с таким вкусом выстроенные, каков редко и в самой немецкой земле найти можно».
Единственное, что осуждается в народном быту — это вера в домовых, колдунов, оборотней «от пустого или детского страха», но автор понимает, что от преследования мнимых колдунов вера в их силу только укрепится.
Далее текст М. Антоновского более приближается к стилю и замыслу, заданному начальным «Описанием...» Георги, когда дается подробная характеристика казаков и казачьих войск, но акценты повествования смещаются от бытописания к аспектам гражданской истории. Особо тщательно говорится о донских и запорожских казаках. При характеристиках истории казачьих войск и их обычаев центром внимания остаются не столько этнографические подробности, сколько служение казачьих войск государству на полях войны, роль казаков как государева сословия, история казачьих войск, рассказанная в данном ключе.
При всем различии подходов Георги и Антоновского произведение остается единым памятником российской научной мысли, итогом работы целой плеяды ученых России и Европы, ставшими россиянами по роду своей деятельности — изучения России. Для этих людей была одна установка — познание Отечества для того, чтобы работать на его пользу, чтобы знать и понимать душу народов различных, но близких друг другу не происхождением, а совместной жизнью, чтобы и эти народы понимали друг друга.
«Описание всех обитающих в Российском государстве народов, также их житейских обрядов, обыкновений, одежд, жилища, украшений, забав, вероисповеданий и других достопамятностей» не имеет себе равных по масштабности подхода, оно не устаревает с изменением обстоятельств жизни и всегда будет полезно тому, кто собирается работать на благо Российского Отечества. Эта книга нужна ученому, учителю, промышленнику, государственному деятелю — любому, кто может в XXI веке назвать себя Россиянином.

Каталог книг

Анонсы новых книг

“Словарь достопамятных людей русской земли”

Дмитрий Николаевич Бантыш­Каменский (1788—1850)— крупный русский историк и археограф. Его перу принадлежат многочисленные исторически…

“Московский сборник (1901)”

Константин Петрович Победоносцев (1827—1907) выдающийся государственный и общественный деятель России оставил после себя богатое литературн…

все книги