Что нужно прежде всего для нашего экономического возрождения? (1885)

Люди практики, знающие русскую жизнь непосредственно, а не из канцелярских бумаг и газетных статей, давно пришли к убеждению, что Россия болеет страшной экономической болезнью, симптомы которой выступают с каждым годом все ярче и ярче. Суть этой болезни, выражаясь медицинским языком, поражение нервной системы в государстве. Когда сила, управляющая питанием и обращением соков в живом организме, парализована,— все его функции становятся ненормальными, человек болеет, худеет и, наконец, наступает истощение сил. То же бывает и с государством. Правительство с обществом вкупе, являющиеся у нас более чем где-либо нервной системой страны, давно поражены недугом нравственного бессилия. Огромное собирательное целое — народ, составляющий живой государственный организм, болеет: его жизненные функции совершаются уродливо, питание и обращение соков стали неправильны, наступило истощение сил в размерах, граничащих с опасностью.
Закрывать себе глаза на это страшное явление, приискивать успокоительные объяснения и т. п. более невозможно. Следует строго и беспристрастно произвести диагноз болезни и затем поискать средств к ее исцелению.

С первого же взгляда бросается в глаза то же раздвоение сил и стихий в области экономической, которое «Русь» исследовала и указывала в области нравственной. И здесь Poссия резкo разделяется на Россию официальную, мнимую, но всепоглощающую и всезаслоняющую, и Россию подлинную, народную, служащую лишь фундаментом первой, ее корнями. Между этими верхами и корнями нет никакой творческой, живой и деятельной связи, никакого разумения. Нервы организма как будто стремятся жить своей особой жизнью, отказываясь служить этому организму,— организм хиреет и отказывается питать эти нервы.

И подобное гибельное недоразумение опирается ни больше ни меньше, как на целую, якобы научную доктрину, проповедующую невмешательство государства в экономическую жизнь народа!

Как бы ни были различны взгляды на широту прав и задач государства, нигде, кроме России, нет со стороны последнего такого полного отречения от своих существеннейших обязанностей в отношении народного хозяйства. Даже в странах, где принципом государственной деятельности поставлен экономический либерализм, строго и систематически проводимый, никогда государство не отрекалось от положительного творчества в области народного труда. Государственная власть в Англии, при полном и безусловном признании свободы личной инициативы и почина, более чем где-либо служила народному хозяйству. Сила личного почина совокуплялась там всегда с мощью почина государственного, взаимно укрепляя друг друга. Государство направляло все свои силы, средства, всю политику к открытию новых рынков, к облегчению и развитию частной предприимчивости, к защите всякого английского хозяйственного интереса. То же в большей или меньшей степени встречаем мы повсюду, от стран самых просвещенных и до стран самых диких.

Исключение представляет одна Россия. Здесь государство как будто вовсе не служит народу и его интересам, как будто представляет цель само для себя, служит только самому себе, возвышается над народом как нечто почти ему чуждое, однако постоянно нуждающееся в народных силах и средствах. Вся связь русского народа и государства, за исключением великих исторических моментов, когда русские самодержавные Цари, осененные историческим вдохновением, сливались мыслью с народной думой и чувством и верно их выражали — вся эта связь проявлялась только в одном. Народ жил и работал, как хотел, государство жило своей жизнью; но первый платил второму, платил все больше и больше, недоумевая при виде массы ведомств и начальств, заботящихся только о внешности, и народному хозяйству, народной экономике совершенно чуждых.

Со времени Петра, представлявшего государство собой лично, в одном себе совмещавшего нескольких гениальных министров-практиков и служившего, может быть и ошибочно, но бескорыстно, русскому народу, русское государство постепенно все более и более изолировалось. Между Царем и народом возрос официальный государственный строй, работавший все время лишь для отвлеченной идеи государства и никогда не имевший в виду живого народа. Сложились учреждения — органы этой государственной идеи, работавшие для нее с большим или меньшим успехом. Возникла обширная, разветвленная бюрократия, совершенно заслонившая собой русский народ.

До реформ Александра II, когда народная жизнь и народный труд укладывались в строгих и прочных рамках крепостного права, подобная двойственность была еще не так заметна. Тогда жила во всем своем блеске, а также и во всем своем уродстве, официальная Россия,— Россия живая только прозябала...

После реформ, когда рамки эти были разломаны, обстоятельства переменились. Прочная связь сельских общественных классов между собой была резко оборвана. Насильственный, но привычный союз помещика с крестьянами лопнул, и каждая сторона должна была искать новых экономических форм для своего труда. Помещик, прежде только распорядитель готовых рабочих рук, обращался в предпринимателя-капиталиста, и малейшая ошибка грозила банкротством. Крестьяне из рабочей силы, находившейся в полном руководстве и распоряжении помещика, превращались в хозяев совершенно самостоятельных и самоответственных.

Эпоха эта совпала с необычайным переворотом в области техники и промышленности. Целый ряд новых сил природы и изобретений человеческого ума ворвался в прежнюю тихую и патриархальную промышленную деятельность и перевернул все отношения. Железные дороги, телеграфы, газеты, крупные фабрики, таможенная война, погоня более передовых в промышленности наций за новыми рынками,— все это обрушилось сразу на Россию и застало ее буквально врасплох. Официальная Россия в ужасе замахала руками и, под влиянием господствовавших теорий, стала открещиваться от всякого вмешательства в народное хозяйство. Россия живая — крестьяне, помещики, горожане, промышленники, торговцы — была выдана головой новому движению и должна была бороться и приспосабливаться, как умела. Крестьянин, ничего не видавший, кроме убогого трехполья, должен был создать себе такую форму хозяйства, которая дала бы ему возможность прожить, заплатить значительные налоги, прежде ему неизвестные; должен был устроить сам себе и свое самоуправление, и свой суд, руководствуясь одними почти намеками, разбросанными в Положении 19 февраля 1801 года; должен был наконец сам из своих средств и своею инициативой создать себе и свой кредит, и свою систему обеспечения на случай несчастья: государство от всего этого формально отрекалось. Помещик, ничего иного не знавший, кроме военной или канцелярской службы, превращался в агронома и экономиста, причем государство, утратившее окончательно всякое мерило для новых жизненных явлений, самым грубым образом отбирало от него всю ту помощь, которую давало ему прежде в виде кредита, власти, пособий и т. п. Промышленник, владевший примитивным станком, должен был превратиться в европейского фабриканта и конкурировать с сильнейшими в тысячу раз западными собратьями, произведениям коих широко распахнули двери в России. Но те опирались на свое знание и на свое государство; этот не имел от государства ничего, не мог даже требовать от него русского образованного техника. Торговец? Что мог сделать он, преследуя свои личные выгоды? Торговать иностранным товаром, собирать русское сырье и отсылать за границу, словом — делать то, чего требовала минута: торговец подчиняется только ей.

До чего доходили апатия, неуменье и страх правительства вмешаться в народное хозяйство, до чего колоссально было отчуждение официальной России от России живой, показывают примеры взятые наудачу: леса истреблены огромными полосами вдоль всех рек и линий железных дорог, истребляются и сейчас в силу принципа невмешательства. Железные дороги находятся в чужих руках и своими конвенциями с Европой губят в корень русскую промышленность — в силу того же принципа. Богатейшие в мире ископаемые богатства, которые так щедро рассыпаны Богом по России, лежат без разработки: в Москву и Одессу везут английский уголь, железо, даже глину!

С самой эпохи реформ официальная Pocсия как бы забыла о внутренней и экономической жизни народа; да она и не могла заботиться о ней, ибо об его новом хозяйстве и новых нуждах не имела ни малейшего представления. Вся правительственная деятельность сосредоточилась на внешнем, все реформы, вплоть до конца прошлого царствования, носили исключительно внешний характер. Чинилась, подкрашивалась и исправлялась внешняя оболочка народной жизни. Администрация, земство, суд, войско, внешняя политика, даже финансы,— все это являлось так, как бы было нужно только для государства. Примеривалось все новое и новое платье, а тем временем народ болел,— его хозяйство гибло и разрушалось.
Но этого официальная Россия упорно не видела. Она дивилась искренно тому, что все, даже самые лучшие начинания, например, земское и городское самоуправление, могучее развитие железных путей, целая сеть общественных кредитных учреждений, дают сплошь одни дурные, уродливые результаты. Взаимное понимание двух русских стихий, народа и государства, утратилось до того, что самая мысль о том, что народное хозяйство без разумного руководительства и помощи государства невозможно — стала казаться дикою!

Но вытрезвление наступило быстро: прошло всего двадцать пять лет с разрушения старого строя, а Россия уже далеко не та, что была прежде. Крестьянство, прежде сытое и здоровое, несмотря на крепостное право, развратилось, обнищало, спилось; община разрушается, хозяйство почти невозможно на огромных пространствах превосходной земли, ибо не дает средств ни для податей, ни для прокормления. Помещики, не выдержавшие новых тяжелых условий труда, лишились своих земель и обратились в чиновников или пролетариев. Фабрично-заводская промышленность, развившаяся было несмотря на тысячи неблагоприятных условий, переживает страшно тяжелый кризис, которому нет ни конца, ни выхода, ибо эта промышленность тесно связана с народным благосостоянием... Железные дороги, при их нынешнем управлении и тарифах, служат чуть ли не к большему разорению страны и во всяком случае истощают государственную казну. Сотни тысяч чужеземцев, как паразиты, заползли и укрепились на русской земле, наживаясь в эпоху общего русского разорения. Целые углы территории захвачены так, что могут считаться пропавшими для России. Еврейство, забитое и бессильное в дореформенную эпоху, грозит залить Россию и уже незримо ворочает всем государством. «Просвещенные» и «дружественные» соседи громко выражают презрение к русскому племени, указывают на его полную неспособность к самостоятельному народному хозяйству и рекомендуют уходить в Aзию и не мешать другим.
Таковы уже достаточно выяснившиеся — увы! — результаты нашей новой пореформенной жизни.

И сейчас, как и двадцать пять лет назад, Русское государство со своими органами остается точь в точь таким же, каким и было. Оно по прежнему связано с народной жизнью только тем, что не может существовать без народа и физически болеет вместе с ним. Безобразия народного хозяйства отражаются безобразием же и на хозяйстве государственном. Наша финансовая политика, имеющая единственной задачей — отыскивать во что бы то ни стало средства для удовлетворения потребностей официальной России, становится в тупик. Средства истощены, плательщик разорен, долгов накопилось столько, что делать новые уже не имеет смысла. Русскому государству грозит то же истощение сил, которым страдает и Русский народ; правительство пришло наконец к сознанию, что заботу о народном хозяйстве сложить с себя нельзя, что волей-неволей нужно сделать что-нибудь для народного труда и хозяйства.

Но от сознания до серьезной плодотворной работы еще слишком далеко. Умственные и зиждителыные силы, которыми располагает официальная Россия, до того своеобразны и односторонни, что надеяться на какой бы то ни было здоровый результат даже самой усидчивой, самой напряженной работы невозможно. Факты успели показать это. Всякий раз, когда официальная Россия так или иначе пробовала касаться до народной жизни, ничего иного не выходило, кроме боли и страданий. Масса новых уставов, законов и правил запечатлены официальной неизбежной мертвенностью, и Россия живая вздыхает свободно не тогда, когда появляется какой-либо новый закон, а тогда, когда его погубит совестливое сомнение, закравшееся в среду официальной России. Припомним, что готова была сделать Кахановская комиссия и каких усилий стоило меньшинству живых людей парализовать бюрократическое сочинительство большинства. Не будем ходить далеко и возьмем новый питейный закон, железнодорожный устав и учреждение высшего железнодорожного совета! Припомним слухи о знаменитых 4 пунктах еврейской коммиссии гр. Палена...

Русское государство зашло так далеко в своей исключительности и народоневедении, отрицало так долго всякую свою обязанность относительно народного хозяйства, что поворот в противоположную сторону при наличных силах и средствах, которыми располагает правительство,— почти немыслим. Совещания со сведущими людьми показали с полной ясностью, что между петербургской бюрократией и людьми жизни, выражающими, хотя бы и очень несовершенно, живую народную мысль и потребу, не только нет никакой связи, но даже нет взаимного разумения, нет почвы для соглашения. Отсюда — полная неудача прекрасной по существу формы совещаний.
Кроме недостатка в умственных силах в нашем правительственном аппарате замечается и другой, еще более губительный недостаток — отсутствие такого органа, где бы живой человек, если бы таковой был обретен и призван, мог делать живое дело без совершенной помехи. Poccия, благодарение Богу, еще не совсем обнищала живыми творческими силами. Эти силы ждут только сердечного любовного призыва своего Царя, чтобы отдаться душой и телом благодарной работе. Но пока, в настоящую минуту, самый свежий и живой человек, став у руля, почувствует себя немощным для плодотворного дела.

В государственном механизме России не хватает малого: нет органа, которого прямой задачей являлась бы забота о народном хозяйстве, руководство народным трудом, защита национально-экономических интересов! Вести народное хозяйство, иметь ясный план русской промышленной деятельности, поднимать голос за русский национальный интерес — попросту оказывается некому, даже при том непомерном изобилии ведомств и начальств, которым поистине болеет Россия.
Государственное хозяйство и хозяйство народное — это два различных дела, смешивать которые в теории — недомыслие, в практике — преступление. Уясним это на следующем примере.

Представим себе акционерную фабрику с широким и сложным производством. С одной стороны стоит ее правление, избранное акционерами, самому производству совершенно чуждое и некомпетентное, но вполне представляющее фирму извне. С другой стороны — техническое местное управление фабрики, вполне компетентное в деле и ведущее самое дело.
Задача правления — дать во что бы то ни стало наибольший доход акционерам: для этого оно создает свои специальные органы, контролирует с величайшим вниманием отчеты и представления управления, урезывает все расходы, и если решается на жертвы и затраты, то в виду разве крайней и совершенно доказанной необходимости.

Задача управления — поставить производство на самых прочных основаниях, расширить дело и улучшить его технику, стать выше всех своих конкурентов и, сверх того, создать наилучшие материальные и нравственные условия для рабочих.
Обе эти задачи настолько противоположны, хотя в существе и совершенно примиримы, что борьба постоянная и упорная неизбежна. Творческая сила и инициатива управления будет всегда стремиться подмыть и сокрушить сдерживающую ее силу контроля и интереса правления. В результате, если мы будем иметь в виду идеальное акционерное общество — получится следующее: разумно понимающее свой интерес управление дает ход всякому основательному предложению, утвердит всякий обдуманный и критически проверенный расход; преданное делу и знающее управление не дает акционерам ни одной незаконной копейки дивиденда, не допустит пожертвовать интересами будущего минутной корыстной потребе. Дело будет стоять и развиваться прочно, принося все больший дивиденд.

Возможно ли представить себе случай, чтобы, например, акционеры сделали такое постановление: так как фабрика уже работает, сбыт обеспечен и рабочие знают свое дело, то никаких техников, никакого управления не нужно. Поэтому совершенно достаточно иметь впредь при фабрике одних надзирателей за порядком и статистическое бюро, долженствующее доставлять точные цифры и отчеты.
Если эти строки прочтет промышленник-фабрикант, он улыбнется и скажет, что подобное производство существовать не может, что фабрика немедленно, с первых же дней, собьется с пути, что правление будет бессмысленно смотреть на мертвые статистические отчеты и дело неминуемо лопнет: рабочие останутся без хлеба, а акционеры без дивиденда.

Как ни странен, как ни фантастичен подобный пример, но он глубоко верен. Подставим в нашу формулу вместо алгебраических знаков живые величины, и мы увидим следующее.

Русская государственная власть, начиная с Петра, была всегда, выражаясь техническим языком акционерного дела, правлением. То, что соответствует техническому управлению, было всегда предоставляемо инициативе самого народа. Но в русской истории последнего века наблюдаются две ярко обозначенные экономические полосы: до- и послереформенная, с совершенно отличным характером правительственной деятельности .Период первый — царствование императора Николая: национальная политика, выражавшаяся в покровительстве народному труду, пусть даже только механическом — посредством высоких таможенных пошлин, высокого налога на путешественников, внешнего упорядочения государства, умной и бережливой финансовой политики. Правление верило в себя, имело дело с самостоятельной народной инициативой, считалось с ней и поддерживало ее: каков бы ни был нравственный и политический гнет этого царствования, ему надо отдать справедливость. Промышленное развитие государства началось и укрепилось при нем. Роль управления играло живое народное начало, крепкое своему месту. Заводили фабрики и открывали производство и землевладельцы-дворяне, и их крепостные, опиравшиеся на них (большинство крупных владимирских и московских фабрикантов уже имели большое производство, еще будучи крепостными), и мещане, и государственные крестьяне.
Период второй — эпоха великих социальных и гражданских реформ, эпоха огульного и беспощадного отрицания всего прошлого. Вместе с «либерализмом» политическим воцарился «либерализм» экономический. Увлеченное бурным потоком «прогресса», правительство делало лишь одно — противоположное идеалам и задачам минувшего тяжелого, но экономически умного царствования. Место серьезных министров-хозяев, вроде Канкрина, Киселева, заняли совершенно легкомысленные люди, отрицавшие даже саму идею руководства народным трудом и хозяйством. Управление перестало вовсе существовать. Государственное хозяйство стало совершенно особняком, перестало вовсе считаться с народным, и получился результат, изложенный нами в предыдущей статье.

Экономическая болезнь, унаследованная нами целиком от пореформенной эпохи и продолжающая разъедать тело России до сегодняшнего дня, стоит в тесной связи с современной нашей немочью духа, которую нельзя отрицать, и обе эти болезни своим взаимодействием усложняют все более и более положениe. Всe попытки излечить нашу духовную болезнь — разбиваются о суровую материальную действительность. Интеллигентный пролетариат и его законное чадо — нигилизм, искусственное устремление к высшему общему образованию в молодежи и ее инстинктивное отвращение от производительного труда; неурядица в уезде, бегство сельского дворянства из поместий, безобразия в самоуправлении и администрации; упадок энергии и нравственности в народе, разрушение исторических заветов, традиций и исконных общинных основ села,— все это, бесспорно, явления громадного духовного недуга, но их реальная подкладка — подточенное в своих основах и разрушенное народное хозяйство. Нам кажется, что это изложение не нуждается в доказательствах.

Вот почему вопрос о нашем экономическом возрождении не может быть никак забываем теми, кто говорит о нашем возрождении нравственном. Каков бы ни был подъем народного духа, как бы ни грозно было минутное очищение нравственной атмосферы, страна, народ — снова впадут в апатию и разочарование, если болезнь экономическая не будеть вылечена, если по-прежнему в обычной ежедневной жизни будет неустройство, беспорядок, отсутствие почвы нод ногами, нездоровая, бестолковая работа и хищничество русских богатств, практикующееся во всех видах.
Но с другой стороны, излечение болезни экономической, если и не вызовет самостоятельного, без посторонней помощи, нравственного выздоровления, то создаст ему необыкновенно благоприятную почву. А излечение нам необходимо, и именно теперь более, чем когда-нибудь! События не ждут, и скоро, может быть, потребуется от нас напряжение всего нашего народного духа и всех материальных сил. На сером, скучном небе уже сверкают отблески неожиданных молний, и уже пугают нас инстинктивно в нашем душном и мрачном лазарете...
Но не будем предаваться иллюзиям. Трезво оглядевшись кругом, мы не смеем мечтать о быстром излечении. Наш скептический век не услышит властного слова: «возьми одр твой и ходи»,— о нет! Но нам возможен некоторый выход.

Выход этот заключается в том, что в нашу государственную материю, ныне косную и бесплодную, могут быть брошены своего рода дрожжи, которые произведут небольшое сначала брожение, затем, оживив несколько государственную мысль, двинут ее в новом направлении. Для этого нового направления наличные силы государства окажутся несостоятельными, и сами собой притекут новые. И вот тогда, с того момента, начнется выздоровление, и наш болезненный, тяжкий вопрос «о двух Россиях» — официальной и народной — разрешится, быть может, раньше, чем настанет час для решения еще более глубоких, мировых вопросов.

Роль этих дрожжей могло бы, кажется, сыграть особое самостоятельное ведомство народного хозяйства, которого у нас сейчас нет, которого функции никем не исполняются, но которое безусловно необходимо. Пусть это будет пока спорным и недоказанным положением, но мы утверждаем, что это учреждение должно быть первым лекарством, необходимым в эту минуту не только для экономического, но и нравственного нашего возрождения.

***
Спустимся теперь в чисто практическую область государственной работы и рассмотрим то печальное положение, в котором находится в эту минуту представительство различных отраслей русского народного труда и хозяйства в правительственных сферах. Попробуем выделить и сопоставить различные правительственные органы, ведающие эти отрасли.

Сельское хозяйство, лесное и горное дело ведаются Министерством государственных имуществ.
Торговля и промышленность внутренняя причислены к Министерству финансов; консульская деятельность, столь важная в вопросе о международной торговле, руководится Министерством иностранных дел.
Железные дороги, водяные сообщения и отчасти шоссе ведаются Министерством путей сообщений; почта и телеграф подчинены Министерству внутренних дел.
Большая часть шоссейных и грунтовых дорог находятся в ведении земств, подчиненных Министерству внутренних дел.
Лучшая хозяйственная статистика находится в руках Военного Министерства.
Более пестрой картины, большего раздробления сил трудно себе и представить, и при этом — никакого общего плана, никакой общей руководящей государственной идеи. Возможно ли тут хоть какое-нибудь творчество?

Сознание всей бесплодности, сопровождающей подобное неестественное сочетание органов народохозяйственной политики в государстве, уже давным-давно созрело в деловом и промышленном мире. Приводим небольшую выдержку из записки, предназначавшейся к подаче Великому Князю Владимиру Александровичу от имени нижегородского ярмарочного купечества в последнее его посещение ярмарки в конце прошлого августа, но почему-то не поданной: «При подобном устройстве государственного аппарата общность в действиях по любому народохозяйственному вопросу не может быть никогда достигнута, ибо каждое ведомство имеет свои личные взгляды, преследует свои частные цели, работает независимо от других ведомств, и часто в то время, когда одно министерство и намерено сделать что-нибудь для народного хозяйства, его усилия парализуются совершенно добросовестной работой другого».

Нужны ли примеры подобных противоречий? Ими проникнуты сплошь все самые лучшие правительственные начинания. Покровительственные пошлины, устанавливаемые Министерством финансов, парализуются своеобразной железнодорожной политикой; с другой стороны, их подтачивает несовершенное законодательство, открывающее слишком привольно двери иностранной промышленности. Стремления того же Министерства финансов дать работу русским заводам парализуются, например, заграничными заказами Морского ведомства. Стремления Министерства внутренних дел оживить крестьянское хозяйство парализуются бездеятельностью Департамента земледелия и несчастной финансовой политикой. Министерство путей сообщения строит и улучшает железные дороги, а грузы не могут дойти до станций, ибо воврос о подъездных путях находится в совершенно другом ведомстве. Словом, правая рука творит, а левая разрушает, и в конце концов одолевает все единственная вопиющая государственная нужда, заставляющая Министерство финансов изыскивать все новые и новые налоги, делать все новые и новые займы к вящему разорению государства.

При подобной разрозненности в действиях промышленнику, земледельцу, торговцу обратиться с своей нуждой некуда. В центральном правительстве ему нужно иметь за себя четыре отдельные противоречащие друг другу ведомства, из коих ни одно, даже при полной добросовестности, не в состоянии стать на защиту его нужды, не впадая в противоречия с другими и далее само с собой. При отсутствии специального органа, ведающего все отрасли народного хозяйства, живая народная жизнь и народный труд будут вечно и неизменно оставаться в пренебрежении, в политике и мероприятиях государства будут одни случайности, борьба и противоречия, и те беды, которые переживает теперь русская земледельческая и обрабатывающая промышленность, из формы кризиса легко перейдут в форму экономической катастрофы.
Избежать этой катастрофы, создать мудрую и единую народохозяйственную политику при существующих органах государственного управления невозможно. Даже в том случае, если будут призваны к правительственной деятельности люди с живым знанием России и русских экономических условий, эти люди запутаются в неизбежных противоречиях, будут поглощены обилием канцелярского дела, станут естественным образом такими же бюрократами, как и их самые талантливые предшественники.

Необходимо поэтому учреждение специального министерства, которое сосредоточивало бы в своих руках все отрасли народного хозяйства, ведало бы все дела по поднятии земледельческой, обрабатывающей и торговой промышленности страны.
Мысль о министерстве земледелия и промышленности, или, как мы его называем, министерстве народного хозяйства, не новая, но до сих пор почему-то не встречала особого сочувствия в правительственных сферах, и все записки и ходатайства оставались неизменно без последствий. Не знаем, была ли тому причиной укоренившаяся доктрина экономического невмешательства, столь властная когда-то, или нежелание и как бы усталость от реформ. Но настоящее экономическое состояние таково, что выход из него представляется неотложной потребностью и, по нашему убеждению, учреждение нового самостоятельного ведомства народного хозяйства было бы не панацеей, конечно, но все-таки, одним из ближайших путей к выходу.

Каталог книг

Анонсы новых книг

“Словарь достопамятных людей русской земли”

Дмитрий Николаевич Бантыш­Каменский (1788—1850)— крупный русский историк и археограф. Его перу принадлежат многочисленные исторически…

“Московский сборник (1901)”

Константин Петрович Победоносцев (1827—1907) выдающийся государственный и общественный деятель России оставил после себя богатое литературн…

все книги